Книга Во чреве кита, страница 25 – Даниель Краус

— Если бы ты не был таким упрямым, — резко отвечает Нэн, — нам бы это не понадобилось.

— Разве я не справился сам? Только отличные оценки? Все клубы и кружки? Я в каждом из них президент, если ты не заметила. Посмотри, как я получу полную стипендию в Беркли.

— Ты хвастаешься, — говорит Ева. - Чтобы доказать свою точку зрения.

— Дженна Таршиш говорит, что ты всё время спишь, — говорит мама. - Как только приходишь домой, так и спишь до утра. Я волнуюсь.

— Как я уже сказал. Я занят.

— Ты в депрессии, Джей, — вздыхает Нэн. - Ты что, такой тупой?

— Не из-за папы. Я не из-за папы в депрессии.

— Он борется. Борется изо всех сил. Каждый день. Только в надежде, что ты приедешь к нему. - Мама теперь плачет. В «Ин-Н-Аут Бургер. - Боже. - Детка, внутри него сейчас всё разбито. Я знаю, что это тяжело. Я знаю. Но, пожалуйста, не разбивай ему ещё и сердце.

Представь, что сторонники плоской Земли правы. Представь, что планета просто обрывается.

Больше нет камней, нет песка, нет дна у моря. Джей плывёт вперёд так медленно, как только может. У него хорошая плавучесть, он же не утонет.

Но в человеческой природе заложено страх упасть, когда смотришь вниз с обрыва.

Дно Тихого океана обрывается вертикально, как стена небоскреба. Скалы цепляются за край, как гнилые зубы, и продолжаются вниз, но Джей может разглядеть лишь пять футов, прежде чем всё исчезает в темноте. Обрыв не совсем отвесный. Есть едва заметный уклон.

Как раз достаточно, чтобы зацепиться за что угодно, в том числе за кости.

Джей вцепился в камень у обрыва, руки ледяные, он с тоской вспоминает о перчатках, оставленных в багажнике. Глубокий вдох, глубокий выдох. Сухое хлюпанье при вдохе, идиотские пузырьки при выдохе.

Он наклоняет тело над пропастью глубиной в милю.

Джей — канатоходец без каната. Он напоминает себе, что неважно, потерял ли он ориентацию, неважно, что не успел сосчитать, сколько гребков привело его сюда. Если он поплывёт вдоль края каньона, то наткнётся на лес ламинарии. Пусть ламинария остаётся слева от него — и она приведёт его прямо туда, откуда он начал.

Джей представляет, как возвращается на пляж Монастырский перед всеми этими собравшимися людьми. Сгорбившись, тяжело дыша, мокрый, бесполезный, с полным баллоном Фабера и пустым мешком для костей.

У него осталось воздуха как минимум на час. Руки у него холодные, но они работают.

Он останется.

Свободной рукой Джей проверяет консоль: 95 футов. Все, что глубже 130, — удел технических дайверов с коктейлями из кислорода, азота, водорода, гелия и неона в баллонах. Он со своим простым воздушным баллоном может спуститься ещё только на десять футов. Максимум пятнадцать. Ему просто нужно оставаться начеку и выбираться, как только почувствует, что его внимание ослабевает. На такой глубине самая большая опасность — гипнотическое воздействие азотного наркоза.

— Я видел, как дайверы снимали свои регуляторы и предлагали их тюленям.

Папа промывает едкую соленую воду под рукавом шланга. Он сидит на корточках на подъездной дорожке. Его рваные джинсы сползли вниз, обнажая не только нижнее белье, но и фиолетовый шрам там, где, будучи на тридцать лет моложе, он был порезан кнехтом парусника. Рубашка снята — его тело как выставка искусства. Свернувшаяся акула на его груди, оскалившая зубы на татуировку ласточки — традиционный символ пяти тысяч миль, пройденных под парусами. Всю его спину покрывает величественный четырёхмачтовый парусник, перерезанный десятидюймовым келоидным рубцом. На плече — штурвал. На руках — морская звезда, девушка-хула, маяк, крейсер, возвращающийся домой, украшенный именем его жены: ZARA. На правой стопе — петух; на левой — свинья: старое суеверие моряков, призванное уберечь от утопления.