Книга Призраки Белого Мыса, страница 16 – Олеся Павлова

Когда телефон пискнул и на экране высветилось сообщение от Ивара - «Выезжаем в пять», - она поймала себя на том, что уголки губ дрогнули. Она поставила будильник на четыре утра и пошла в душ.

Горячая вода смыла остатки усталости, но не мысли. Евгения стояла под струями дольше обычного, чувствуя, как напряжение уходит из плеч и спины. Она думала о предстоящей поездке: не о том, что они увидят в усадьбе, а о том, с кем поедут. Ивар. Ульяна. Артём. Она знала их всех не первый год, но только сейчас, стоя под душем, вдруг осознала: за эти годы они ни разу не говорили о прошлом. Ни о чьём. Как будто заключили молчаливый пакт: работаем вместе, а в душу не лезем. Может, поэтому они до сих пор и работали вместе. А может, поэтому ни с кем из них она так и не стала по-настоящему близка.

Выключив воду, она натянула старую футболку с логотипом НИИ - ту самую, которую не носила уже пять лет, но так и не выбросила, - и легла, не выключая ночник. Спать не хотелось, но она знала, что завтра будет долгий день. И лучше встретить его с ясной головой. За окном прошуршали шины припозднившейся машины. Обычные звуки города за окном. Она закрыла глаза и вдруг поняла, что улыбается. Не от счастья, а от облегчения. Завтра они едут в Карелию. И плевать, что там, в этой усадьбе, главное, что они снова вместе. А всё остальное можно пережить.

* * *

Ульяна вернулась домой, когда на настенных часах в прихожей стрелки уже сошлись на двенадцати. Сначала заезжала в редакцию, чтобы сдать материал, который шеф требовал ещё в понедельник. Шеф, как всегда, поморщился, пробежал глазами по первым абзацам и буркнул: «Пойдёт». На его языке это означало «хорошо». Ульяна знала этот язык и не обижалась.

Потом полчаса ждала автобус под моросящим дождём, и куртка промокла насквозь, несмотря на капюшон. В автобусе пахло мокрой одеждой и табаком, какой-то парень в наушниках слушал музыку так громко, что она слышала басы через весь салон. Она села у окна, прижалась виском к холодному стеклу и смотрела, как проплывают мимо мокрые огни витрин. Думала не о себе - о Глебе. О том, как он замолчал на полуслове, когда говорил о прабабке. И о том, как сжал челюсти, когда она спросила: «Ты точно в порядке?» Он не говорил лишнего, но она видела: он нервничает. И от этого ей самой становилось не по себе, потому что, если уж Глеб в напряжении, то дело действительно серьёзное.

Дома Ульяна первым делом стянула мокрую куртку и швырнула на стул. В автобусе напротив сидел какой-то мужик, от которого за версту несло табаком, и теперь этот запах въелся в рукава. Она стащила свитер, бросила туда же и прошла на кухню в одной футболке.

Чайник зашумел. Ульяна открыла холодильник - йогурты, яйца, половинка засохшего лимона, - но есть не хотелось. Просто стояла у окна и смотрела, как капли бегут по стеклу наперегонки, выбирая самую медленную и мысленно подгоняя её, та проиграла, всегда проигрывала. Сколько Ульяна себя помнила, медленные капли никогда не приходили первыми.

Она заварила чай, бросила в кружку лимон - тот самый, засохший, отрезав гнилой бок, - и вдруг заметила на ковре в коридоре свой блокнот. Наверное, выпал из сумки, пока она возилась с ключами. Ульяна подобрала его и пролистала несколько страниц: пометки, даты, имена. В углу одной стоял жирный восклицательный знак, нарисованный когда-то в порыве внезапной идеи, теперь уже забытой. Из блокнота выскользнула синяя ручка, с обгрызенным колпачком. Ульяна машинально подхватила её, покрутила в пальцах. Колпачок привычно лёг в ямку между большим и указательным. Мать грызла колпачки точно так же, задумавшись; Ульяна ещё в детстве злилась, тому что вечно у них в доме ручки были с помятыми колпачками. Теперь её собственный был истёрт точно так же, и она не помнила, когда у неё появилась эта привычка.