Книга Шепот кружевных берез, страница 10 – Людмила Мартова

С того самого дня я, когда только мог, бегал в соседний двор. Не для того, чтобы меня угостили, вовсе нет. Я просто хотел увидеть их, всех троих, свой идеал семьи, которой у меня никогда не было. Иногда мне это удавалось, и тогда я весь день был беспричинно счастлив, но чаще я видел только Марию Сергеевну, возвращавшуюся домой со своим Мышонком.

Если она замечала меня в зоне видимости, то всегда махала рукой. Если же мне везло и вовсе оказаться в непосредственной близости, то я удостаивался печенья, конфеты или снова какого-нибудь фрукта. Летом это могла быть клубника, зимой мандарин или даже апельсин. При этом тетя Маша всегда называла меня по имени, и мне отчего-то страшно льстило, что она запомнила, как меня зовут.

Смешно, но имени Мышонка я по-прежнему не знал. О том, что у этого домашнего мальчика были и имя, и фамилия, мне стало известно только спустя два года, когда я пошел в школу. По иронии судьбы, мы с Мышонком оказались в одном классе, и между нами – залюбленным ребенком из благополучной семьи и фактическим беспризорником, которым я только и мог стать при пьющей матери-дворничихе, – установилась какая-то странная, местами болезненная и крайне своеобразная дружба.

По крайней мере, теперь я частенько бывал у них дома. Мария Сергеевна по-прежнему чрезмерно опекала сына, а потому каждый день встречала его из школы и за руку вела домой, обедать. Несколько раз в неделю за ними увязывался и я. Меня сажали за стол в кухне, накрытой кружевной скатертью, наливали тарелку наваристого супа, в котором, о боже, плавало мясо. На второе подавалась жареная картошка в хрустящей корочке или взбитое в мягкую воздушную пену пюре с котлетой.

Я уминал все это с такой скоростью, словно шел на мировой рекорд, в то время как Мышонок с недовольным лицом размазывал еду по тарелке.

— Ты ничего не ешь, – укоряла его Мария Сергеевна своим нежным ангельским голоском. – Брал бы пример с друга.

Я никак не мог набраться решимости, чтобы указать ей на явную несправедливость примера. Иногда тот обед, который я ел у них, был моей единственной едой за три дня. Если бы мне позволяла совесть, я бы столовался у них каждый день, но это явно было бы неприлично. А еще во мне говорила гордость. Я физически не мог становиться нахлебником, переходя ту грань, где простое угощение превращалось бы в меру социальной поддержки сирых и убогих. Я не хотел, чтобы тетя Маша меня жалела.

Именно поэтому предложение старухи Сильвестровны помогать ей по хозяйству стало для меня просто манной небесной. Теперь после школы я приходил к ней, чтобы убрать в квартире, вымыть полы, вынести мусор, сбегать в магазин за продуктами или купить лекарства в аптеке. Дважды в неделю я по-прежнему сначала заходил к Марии Сергеевне, а уже потом отправлялся на свой внезапный приработок. В остальные дни я сразу шел к Сильвестровне.

— Есть будешь? – с порога спрашивала она.

В те дни, когда обедом меня кормила тетя Маша, я отказывался от еды, делал все необходимое и, уходя, получал от старухи пятьсот рублей. Если я был голодным, то делил с Сильвестровной нехитрый ее обед, и в этом случае денег она мне не давала. Я работал за еду и считал это справедливым.

За первый месяц «работы» я скопил пять тысяч рублей. Я никогда не держал в руках таких денег. Мамина зарплата составляла двадцать две тысячи, большую часть которых она пропивала. Мысль отдать свой первый заработок ей даже не пришла мне в голову. Эти пять тысяч я принес Марии Сергеевне и выложил на белое кружево скатерти с гордым видом добытчика.