Книга Пышка в капкане Медведя. (Не)пара!, страница 5 – Моника Берг

— Кость цела. Подвернула сильно, связки потянула, — констатировал он, отпуская ткань. — Еще бы шаг вправо — в овраг улетела бы на коряги.

— Я в деревню хотела…

— Нет там переправы. Вода спадет только к ночи, если дождь снова не зарядит.

Захар поднялся, легко подхватил топор, сунул его за пояс, а затем наклонился и, не спрашивая разрешения, подхватил Глашу на руки.

— Захар Демьянович, пустите, тяжело же! — вскрикнула она, инстинктивно ухватившись за его плечи, чтобы не упасть.

— Не тяжелее мешка с зерном, — бросил он, даже не сбив дыхания, и ровным, размеренным шагом пошел вверх по скользкому склону.

Его руки держали крепко, как железные обручи. Глаша замерла, стараясь не шевелиться, чувствуя жесткую ткань его безрукавки и мерный ритм тяжелых шагов. Подъем занял не больше пары минут, но для нее это время показалось бесконечным.

Вернувшись на заимку, Захар внес ее в избу и опустил на широкую лавку у печи.

— Сиди смирно, — приказал он, снимая с полки жестяную банку с темной мазью и моток серого холста. — Сейчас перевяжу. А о побегах забудь, пока на обе ноги вставать не начнешь.

Захар опустился на колени перед лавкой. Открыв жестяную банку, он зачерпнул густую темную мазь, резко пахнущую дегтем, живицей и горькой полынью.

— Потерпи, печь будет, — предупредил он низким голосом.

Его пальцы, широкие, загрубевшие от работы с топором и железом, легли на поврежденную лодыжку. Прикосновение было неожиданно точным и выверенным: он растирал ноющую связку сильными, ровными движениями, пока кожа под его ладонью не начала гореть сухим, тягучим жаром. Глаша прикусила губу, вцепившись пальцами в край лавки.

— Откуда мазь такая? — сдавленно спросила она, чтобы заглушить пульсирующую боль и странное, тяжелое смущение, от которого горели щеки.

— Старик один в полку учил, — не поднимая головы, ответил Захар. Он размотал полосу плотного льняного бинта и начал туго пеленать сустав фиксируя его крест-накрест. — Растяжения за два дня снимает, если дурью не маяться и не бегать по оврагам.

— Я не дурью маялась, — тихо, но с упрямством возразила Глаша. — У меня дома пасека без присмотра. Да и люди…

Захар затянул узел, обрезал край ткани охотничьим ножом и поднял взгляд. Его лицо было совсем близко: темная щетина на скулах, глубокая складка между бровей, тяжелые зрачки, в которых плясали отблески тлеющих в печи углей.

— Сказал уже: плевать на людей. Не о том думаешь, Глаша.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней всей своей двухметровой громадой. Пространство у печи сразу стало тесным, воздух — плотным, почти осязаемым. Захар не отходил. Он уперся одной рукой в бревенчатую стену прямо над ее головой, заставляя девушку откинуться назад.

— Чего ты от меня шарахаешься, как от чумы? — глухо спросил он. В его голосе не было злости — только тяжелая, накопившаяся мужская досада. — Словом обидел? Или силой взял?

— Не обидели, — Глаша заставила себя не отводить взгляда, хотя сердце колотилось где-то у самого горла. — Только в селе про вас разное говорят. Нелюдимый, злой. Будто от людей прячетесь.

Захар усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ:

— Люди привыкли языками молоть, когда работы мало. Я свое отвоевал, Глафира. От шума устал, от грязи людской. А здесь лес, дерево, порядок. Никому не мешаю, к себе не зову.