Книга В объятиях его жестокости, страница 18 – Нина Северова

— Не буду больше, – провожу пальцами по длинным волосам. Мягкие. – Приготовь пожрать, я пока в душ.

— Хорошо, – отстраняется, в глаза не смотрит. Упустил важный момент? Спугнул? Ничего, наверстаю. Это не меняет того, что Ксюша – моя. Сломаю и соберу заново. Как и она меня. Уже что-то идёт не так. Меняется. Остаётся только то, что психоз мой становится более обостренным. Чувствую, сорвусь скоро, а это всегда катастрофа.

Ксюша уходит в комнату и я оглядываю кухню. Маленькая, почти ничего нет. Голая раковина торчит из стены, под ней мусорное ведро. Холодильник советский, плита «Лысьва». Столешница, сверху два ящика, небольшой стол, одна табуретка. Всё. Надо гарнитур купить нормальный сюда.

— Вот, – отдает полотенце. Иду в ванную. Мимо заглядываю в комнату, всё также пусто. Разложенный маленький диван, покосившийся шкаф и стол «бабочка» в углу. Нихрена больше нет. Обустроить надо.

В ванне зелёные крашеные стены, плохое освещение. Сразу нары вспоминаю, аж дёргает. Раздеваюсь, бросаю шмотки на пол. Тесно здесь, конечно. Вода смывает тяжёлый день, но грязь всё равно остаётся.

Зуб за свою тупость получил. В больничке теперь отлёживается. Помяли его. Не жалко, думать надо, хотя бы иногда. Он вроде не тупой мужик, но что-то пошло не так. И притон разнесли его. Девок вывели, Асылжан с мужиками битами всё разворотили. Потому что Ксению мою напугал, следы оставил на ее коже. Как вижу синие запястья, так ещё раз позвоночник ему сломать хочу.

Вытираюсь и голым выхожу в комнату. Ксюша в коридоре останавливается и смотрит на меня глазами оленёнка. Ну давай, задержись взглядом ещё немного, я и тебя раздену.

— У тебя нет татуировок? – спрашивает и возвращает взгляд на лицо. Могла бы и дальше смотреть ниже пояса. Чем природа наградила, тому и рады.

— А должны быть? – иду на кухню. Вместе с едой привез чистые вещи. Ксюша нарезала бутерброды, на плите варятся пельмени.

— Наверное, ты же… – замолкает.

— Кто? Договаривай, – достаю из пакета шмотки, натягиваю трусы.

— Лицо бандитской наружности, – отвечает.

Смеюсь. Так меня ещё не называли. Обычно говорят, что я псих отбитый и ублюдок.

— Не нужны мне эти портаки. Шрамов хватает, – подхожу к девчонке и беру за подбородок. – Откуда у тебя это? – провожу большим пальцем за ухом. Ксюша отворачивает голову и делает шаг назад.

— Не трогай.

— Кто сделал это? – кладу руку на плечо, смотрю как бьётся вена на шее. Хочу укусить, засос оставить. Ну точно больной.

— Неважно, это тебя не касается, – сжимает кулаки.

— Ксюша, меня теперь всё касается, сладкая. И это, – тыкаю пальцем на ее шрамы, – В первую очередь. Кто? Я накажу его.

— Некого наказывать, их уже нет в живых. Да и было это давно.

Их? Издевались толпой?

— А родители знают?

Ксюша меняется в лице, будто чувствует сильную боль. Отворачивается к плите, мешает пельмени. Не хочет отвечать?

— Ксю-ша, – сажусь на табуретку.

— А похоже, что они у меня есть? – разводит руками.

— Вообще никого? Детдомовская?

— Вообще никого, да, – остаётся стоять у плиты и подгибает ногу.

Теперь понятно, почему хата почти пустая. А на работу нормальную не может устроиться, потому что чудила в зверинце?

— На днях куплю мебель сюда, – тяну руку, она её перехватывает. Встаёт между ног, в глаза смотрит. Сжимаю ягодицы, шлёпаю. Мягкая, сочная. Фигура, что надо. Но я подожду. В трусах у меня ничего ждать не хочет, правда. Ксюша это видит и краснеет.