Книга В объятиях его одержимости, страница 56 – Нина Северова

Я не сожалею. Никто не смеет прикасаться к моей женщине. Никогда. Цыган решил поиграть, думал, что Арина просто девка, которую я натягиваю, но сильно просчитался. Я сорвался. Наказал.

Девочка моя испугалась, я знаю. Смотрела своими глазами бездонными, будто поверить не могла, что это я. Но это я, к счастью или к сожалению. Со временем она поймет, что значит быть защищенной от всего и всех. Что значит быть полностью моей. Никого не подпущу к ней. И буду каждому отрезать конечности, если они посмеют прикасаться к ней.

Всё ведь очень просто: не трогай моё и я не буду трогать тебя.

Арина только моя.

Но Дрёмов, кажется, совсем не понимает этой истины. Нужно объяснить. На пальцах, на морде его отпечатать, чтобы запомнил.

Ублюдок наконец-то приходит в себя, отключился с одного удара. Что мне стоит разорвать его?

— Нахуй ты пришел? — спрашивает со стоном, пытается встать.

— Побазарить, — затягиваюсь.

Садится на жопу, облокачивается на стену.

— Так пришел бы побазарить в то место, откуда вышел недавно, — скалится. — Я бы принял тебя как родного.

— Я знаю, что Володя настучал тебе про Цыгана.

Замирает. Не смешно, сука?

— Я отрезал этому уроду руки, потому что он прикасался к моей женщине. Улавливаешь связь? — бросаю окурок на пол.

— Да, ты псих ёбаный, вот и вся связь, — держится за голову.

Вздыхаю.

— Ваня, Арина — моя, а ты к ней своим хлебалом лезешь. Ты думаешь, я спущу это?

Смеется.

— Надо было тебя в камере грохнуть, чтобы мир чище стал. Но ты как таракан, выжил, сколько бы я тебя не пиздил.

Пинаю его в грудь, сгибается пополам, стонет. Ненависть превращается в ярость, но нельзя. Нельзя переходить черту.

— За камеру тоже ответишь, я найду способ, не волнуйся. Бумеранг долетит, что ахуеешь. Но сейчас я тебя словами прошу, Ваня, — сажусь на корточки и хватаю его за волосы. Тяну, чтобы в глаза мне смотрел, — Оставь Арину в покое. Это последнее предупреждение, потом — разъебу тебя. Арина — только моя, Ваня. Еще раз приблизишься и ее жалость не спасет тебя.

— Пошел ты, — выплевывает.

Встаю, выхожу из квартиры. Сдержался, хорошо. Но блядь… Ярость ослепляет, руки дрожат.

Внизу ждет Мишаня, курит облокотившись на капот свой бэхи. Увидел меня, нахмурился.

— Жмурик?

— Нет, — сплевываю.

— А че так?

Молчу. Потому что Арина не простит меня. Испугается еще сильнее, а я не хочу этого. Иду на уступки, чтобы не потерять ее. Хочу, чтобы она сама в руки шла, ластилась как кошка, а не шарахалась как тогда.

Миша хмыкает, лыбится.

— Потёк ты как баба, Тимка, ну какого хера? Он в дёсна её лобызает, а ты не реагируешь, — кивает в сторону тачки, чтобы садились.

Тимка… так называли меня только два близких человека. Только им позволял такое. Аж резануло по сердцу воспоминание.

— Грохнуть всегда успею, — сажусь на пассажирское.

— Когда мент поганый трахнет твою Арину? — поворачивает ключ, движок гудит.

Сука. Тру лицо руками. Как же хочется что-нибудь разнести.

— Заткнись. Сам разберусь, — достаю пачку сигарет из кармана. — Поехали в клуб, надо снять стресс.

Пытаюсь поджечь сигарету, не получается. Руки ходуном, весь дрожу. Кидаю сиги и зажигалку на панель, бью кулаком по пластику.

Хочу к ней, обнять. Прикасаться к коже, нюхать, целовать. Волосы мягкие перебирать. Грудину давить ёбаное чувство тоски. Еще немного и у меня совсем отлетит кукуха.