Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 216 – Татьяна Михаль

Гайдар прокашлялся и произнёс:

— Простите, Арсений Петрович, но люди ваши были сразу пойманы за шпионством и обратно отправлены.

Я тут же резко обернулась и в гневе уставилась на Гайдара.

— Ты знал?! – выпалила я. – И мне не сказал!

— Ты бы сразу повернула обратно, – вздохнул Гайдар. – Прости.

Но раскаяния в его голосе я не услышала. Эти двое мужчин были счастливы, что всё вот так вышло.

И что толку злиться на них? Они мужчины своего времени. Я же не могу злиться на огонь, что он горячий. Так и тут.

Поэтому я махнула на них рукой.

— Папенька, Гайдар, – произнесла я немного ворчливо. – Вы оба – невозможные тираны.

— Но я тебя люблю, – улыбнулся отец нежно.

— И я люблю тебя, – прошептал Гайдар, снова меня обнимая и прижимая к себе.

* * *

Короче, после такого долгого путешествия, злиться смысла уже не было, потому я весь день отсыпалась и отъедалась.

И на следующий день, проснулась поздно.

Солнце уже давно встало, залило комнату тёплым и золотистым светом, и я лежала в своей постели и просто смотрела в потолок.

Я потянулась. Каждая мышца ныла, каждая косточка болела. Дорога была долгой, и тело напоминало об этом.

Вчера я отогрелась и отмылась в бане. Потом отъелась. Наша кухарка приготовила такой ужин, что я чуть не лопнула, и уснула, едва коснувшись подушки.

А сегодня я чувствовала себя человеком.

Встала, привела себя в порядок, оделась (без помощи служанки) и спустилась вниз.

За обеденным столом уже сидели папенька и Гайдар. Папенька был в халате и с газетой. Гайдар, как всегда собранный и серьёзный. Они о чём-то тихо говорили, но, когда я вошла, оба замолчали и посмотрели на меня.

— Доброе утро, – пропела я.

— Уже день, – поправил папенька. – Ты проспала до полудня.

— Имею право, – ответила я, садясь за стол. – Я две недели в седле провела.

— Имеешь, – согласился он. – Ешь, роднуля моя неугомонная.

Ну, и я ела. А на меня и Гайдар и отец смотрели с умилением, будто я была милым зверьком.

— Вкусно? – спросил папенька, довольно улыбаясь.

— Очень, – ответила с набитым ртом.

— Вот и славно, – кивнул он. – А то ты небось в Петербурге одни сухари ела.

— Не одни, – ответила я с улыбкой. – Иногда попадались пирожные.

— Пирожные – это баловство, – проворчал папенька.

Гайдар в наш семейный разговор не влезал, лишь улыбался одними уголками губ.

А потом, когда с обедом покончено, а передо мной стояла вторая чашка чая, я решила, что пора поговорить о том, что не давало мне покоя.

— Папенька, Гайдар, – начала я. – Поговорим про Синицына Петра Ильича?

Папенька помрачнел, Гайдар нахмурился.

— Эта сволочь мне написал и с меня ещё денег требовал! На «спасение» семьи!

— Именно, – вздохнула я. – Но это ещё не всё. Его дочь София, кузина моя, хорошая и скромная девушка. Пропадёт же с таким отцом. Она не виновата, что её отец – игрок. И я ей обещала помочь. Слово ей дала.

Папенька помолчал. Гайдар что-то проворчал на своём горском.

— Обещала, значит, – проворчал отец.

— Угу, – кивнула я. – Когда мы у него были, я ей сказала, что помогу. Но потом... всё завертелось. Петербург, учёба, Гайдар, Рябинин. И я забыла. Мне стыдно, что я вот так… А вчера вспомнила, что обещала ей помощь.

Папенька долго смотрел на меня, потом спросил:

— И что ты хочешь сделать?

Я почесала затылок. Если бы я сама знала.