Онлайн книга «Развод. Я календарь переверну»
|
Документы, значит, да? Я посмотрю, конечно. Улыбаюсь, надеюсь выглядит вальяжно и не натянуто, беру папку, заглядываю. Что ж... Ресторатор сам сказал - А 1а guerre comme а 1а guerre (на войне — как на войне), не обессудьте! Качаю головой, потом закрываю папку и кладу на стол. — Денис Александрович, можете попросить ваших официантов принести стейк? Желательно «стриплойн», прожарка «медиум велл». Телятину с грибами в белом соусе я органически не переношу. — Разумеется, Герман Львович, сейчас вам подадут ваш стейк, уж простите, я решил на свой вкус. Это не телятина, говяжьи щечки, изысканное блюдо для гурманов. — Охотно верю, и попробовал бы, но увы... — Что, печень шалит? — Нет, печень, слава богу в порядке, просто не люблю. — Бывает. Аделаида, может быть, и у вас какие-то пожелания? — О, нет, я как раз люблю и грибы и белый соус и эти... щёчки. — Да, щёчки что надо. Смотрит он на неё как собака на кость. Гандон. Ладно, что ж, мой козырь пока в рукаве, но скоро... — Герман, что с бумагами? Я права, считая, что не стоит влезать в это дело? — Абсолютно, но как я понял ваш супруг уже предпринял какие-то шаги. — И что делать? — Я бы рекомендовал повременить с разводом. — Что? Она смотрит на меня удивленно, Дворжецкий тоже. А что? На войне все средства хороши, правда? Так не доставайся же ты никому! 41. — Серьёзно? Нет, ты серьёзно? — Ада, успокойся! — Ты говоришь мне успокойся? Резко разворачиваюсь у со всей силы луплю его по широченной грудной клетке. Я еле-еле сдерживалась в ресторане перед Дворжецким, ну, как сдерживалась. Сделала хорошую мину при плохой игре, попыталась обратить всё в шутку, но этот... этот... Перед глазами сейчас только вздернутые брови известной теле свахи Ларисы Гузеевой и её сакраментальное — «пидорас, пидорасина»... Если не видели —загуглите, оно, зараза, того стоит! — Сволочь ты, Крестовский, сволочь! Продолжаю лупить, а ему как слону дробина! Усмехается еще, подлец, а потом хватает меня за запястья, пряча мои ладони в свои. — Ада, поехали, потанцуем вечерком? — Потанцуем? Я тебе потанцую, я тебе так... Признавайся, спелся с ним, да? Спелся с Игнатовым? Сколько он тебе заплатил? Герман удивленно округляет глаза. Ну, точно! — Ни с кем я не... — Ты понимаешь, что я всё равно выясню? Ты Макара не знаешь! Он то еще трепло. Он расскажет, и тогда знаешь, что? — Что? — Репутации своей можешь сказать «до свидания», вот что. Пусти! Дергаюсь и вырываюсь, но далеко меня не выпускают. — Ой, боюсь, боюсь... - опять усмехается! - Аделаида, знаешь, меня уже столько раз этим пугали. — Пугали тебя, да? Я просто не могу остановиться, меня всю трясёт и слезы предательские вот-вот потекут, а тушь у меня не водостойкая и вообще, плакать при этом гаде... — Ты... ты... Ненавижу тебя! Урод моральный. Ненавижу! — Ада... Тянет ко мне ручонки свои! Тянет! Нагло так! Отворачиваюсь, пытаюсь улизнуть, всё бестолку, оказываюсь зажата между двух машин, им зажата, чёрт, грязно же тут, а он смотрит и еще улыбается! Предатель! — Ада...Это для твоего же блага. Прижимает к себе ближе. Да что это такое? — Слушай, Крестовский! У меня сегодня Игнатов получил по «Фаберже», ты тоже хочешь? — Хочу. Тебя хочу. Сил нет как хочу, правда, Ада, давай уже детский сад оставим, поехали ко мне. |