Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 80 – Аля Герм

Они дышали — спокойно, ровно, как будто боль ушла, не потому что была заглушена, а потому что перестала быть врагом. Когда Ниса подошла, Нереид как раз перевязывала руку пожилому ветерану. Её пальцы двигались уверенно, но не механически — в каждом движении чувствовалась забота, как у матери, что знает: рана заживёт, но страх останется. — Садись, — сказала она, не отрываясь от дела. — Ты выглядишь так, будто только что родила звезду, а не исцелила реку. Ниса опустилась на пень рядом. Она не стала говорить «спасибо» — она просто посмотрела на руки Нереид, на то, как влага под её кожей пульсирует в унисон с водой в кувшинах. — Ты боишься, — сказала Нереид, завязывая узел. — Не за нас. За себя. Ты боишься, что твоя сила — не дар, а проклятие, которое рано или поздно сожжёт всё, что ты любишь. Ниса не ответила. Но её пальцы слегка дымились — не от страха, а от правды, которую она не могла назвать. Нереид встала, налила воды в деревянную чашу и подала её Нисе. Вода не была магической — просто родниковая, но в ней уже начали распускаться ледяные узоры, отражая внутреннее состояние Нереид. — Я тоже так боялась, — сказала она тихо, садясь рядом. — Когда впервые исцелила солдата после битвы у Границы Туманов, я думала: «А вдруг это не жизнь, а просто иллюзия? Вдруг я обманываю его, заставляя дышать пеплом?» Она посмотрела на Нису — не с сочувствием, а с пониманием, как женщина, что прошла тот же огонь. — Но Керсан тогда сказал мне: «Ты не даёшь им жизнь. Ты возвращаешь им право выбирать, как жить дальше». И я поняла: моя сила — не в том, чтобы спасти, а в том, чтобы дать шанс. Ниса опустила взгляд на чашу. Вода отразила её лицо — не уставшее, а просветлённое. — А если... этот шанс окажется ложным? — спросила она. — Если я очищу реку, а завтра Волард отравит её снова? — Тогда ты очистишь её снова, — ответила Нереид. — И снова. Пока он не поймёт: ты — не враг, которого можно победить, а жизнь, которую нельзя убить. Она положила руку на колено Нисы — не ласково, а твердо, как воин, что даёт клятву. — Ты не одна, Ниса. Не потому что мы с тобой. А потому что ты — часть нас. Твоё пламя — наше дыхание. Твоя боль — наша рана. И если ты упадёшь — мы упадём вместе, чтобы поднять тебя не как леди, а как сестру. Ниса закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, но не испарилась — осталась, как доказательство, что она всё ещё человек. Когда она открыла глаза, Нереид уже была у следующего раненого — но её плащ всё ещё лежал рядом с Нисой, как невидимая связь. А вода в чаше не замерзла. Она пела. После того как раненых уложили, а костры разгорелись, Янистен не пошёл отдыхать. Он поднялся на утёс над лагерем, туда, где ветер выл, как душа павшего. Там, в укрытии расщелины, он достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек — не боевой амулет, а то, что носил всегда, с тех самых пор, как привёз Нису в дом. Внутри — обугленный лоскут ткани. Тот самый, что она сожгла в оранжерее, когда ей было семь. Он поднял его с пола, когда все ушли, и сохранил — не из сентиментальности, а как клятву перед самим собой: «Я не дам ей сгореть в одиночку». Он сжал мешочек в кулаке и вспомнил. Оранжерее, семь лет назад.

Она сидела в углу, обхватив колени, а вокруг — обугленные листья, чёрные стебли, пепел. Она плакала. Не от страха. От стыда. «Я не могу контролировать это, Янистен… Я — ошибка». Он опустился рядом, не прикасаясь. «Ты — не ошибка. Ты — первый луч после бури. И если ты сожжёшь весь мир — я буду тем, кто построит из пепла новый». Она посмотрела на него — и в её глазах не было больше слёз. Была надежда. Сейчас, у утёса, он чувствовал то же: надежду, что дрожит на грани исчезновения. — Ты выросла, сестра, — прошептал он. — Но мир стал жесточе. И я… я боюсь, что моего щита больше не хватит. Он услышал шаги позади — не врага, а близкого. Не обернулся. — Ты всегда был её щитом, — сказал Дагорн, останавливаясь рядом. — Но теперь она не прячется за ним. Она горит рядом с тобой. Янистен молчал. Потом с силой вдохнул холодный воздух. — Если ты её подведёшь — не говори мне «прости». Я не прощу. — Он повернулся, и в его глазах не было гнева — была сталь. — Я заберу её у тебя. Не как брат. Как тот, кто знает: она стоит больше, чем твой трон, твоя честь, твоя жизнь. Дагорн не отвёл взгляд. — Я знаю. И я никогда не дам тебе повода это сделать. Потому что она — мой воздух. А без воздуха… даже император умирает. Янистен кивнул. Один раз. Это был не знак согласия — клятва солдата солдату. — Тогда иди к ней. А я… — он посмотрел на лагерь внизу, на огни, на тени, — …я не дам тьме подкрасться сзади. Он вернулся в лагерь, но не к костру. Он встал у палатки Нисы, прислонившись к стволу дерева, и не сомкнул глаз всю ночь. Не потому что боялся врага. А потому что боялся, что она проснётся и решит: «Я справлюсь одна». И он знал: если это случится — он опоздает. После того как раненых уложили на подстилки из плащей, а костры разгорелись, отбрасывая длинные тени на стволы дубов, Янистен не пошёл отдыхать. Он поднялся на утёс над лагерем, туда, где ветер выл, как душа павшего, и где каждый камень помнил шаги его предков-разведчиков. Здесь он всегда чувствовал землю — не как командир, а как человек, что знает: мир держится на тех, кто не спит. Он опустился на колени в расщелине между скал, где ветер не дул так сильно, и достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек, зашитый кривыми нитками — не работой слуги, а его собственными руками, в ту ночь, когда Нисе было семь. Внутри — обугленный лоскут ткани. Не просто тряпка. Это был кусок её первого платья, того самого, что она носила, когда пришла в дом. Она сожгла его в оранжерее, прячась от страха, не зная, что её пламя — не проклятие, а дыхание будущего. Он поднял его с пола, когда все ушли, и сохранил — не из сентиментальности, а как клятву перед самим собой: «Я не дам ей сгореть в одиночку. Даже если весь мир отвернётся — я останусь». Он сжал мешочек в кулаке, и пальцы дрожали — не от усталости, а от воспоминания, что вспыхнуло, как искра. Оранжерее, семь лет назад. Воздух был густым от дыма и слёз. Она сидела в углу, обхватив колени, а вокруг — обугленные листья, чёрные стебли, пепел. Она не кричала. Она молчала, как будто решила: «Если я не буду шевелиться — они забудут, что я здесь». Он вошёл тихо — не как брат, а как тень, что знает: громкие шаги сломают её.