Книга Развод в 40! Новая жизнь бывшей жены дракона, страница 20 – Зена Тирс

Поджечь! Чем поджечь огонь⁈

Я потянулась к зажигалке с огненным камнем-артефактом, если провести по нему пальцем, он вспыхивал. Но я же сама огненная магиня! Я откинула зажигалку в сторону, взялась за шею и рванула цепочку, которая блокировала мою силу.

По телу прокатилась волна жара. Щёки запылали, а в пальцах появилось давно забытое покалывание.

Я направила руку к камину и призвала силу. Я не обращалась к своей магии двадцать лет! Я всё забыла! Огонь жаркими языками лизал нутро, но никак не удавалось его подчинить и направить наружу, родить хоть искорку!

По вискам побежали капельки пота от усердия. В глазах — темнота.

Я должна! Иначе никак!

И через боль, через пелену слёз, затуманивших взор, на ладони вспыхнул долгожданный огонёк. Ненадолго — всего на две секунды! Но мне хватило, чтобы подпалить одежду в камине.

Огонь разошёлся, поедая ткань. Я подложила полено, затем ещё одно — жар пошёл горячий, злой, и как будто исцеляющий.

Я быстро ополоснулась и нарядилась в бежевое платье сестры — и наряд, на удивление, сел идеально.

А на туалетном столике нашлись коробочки с косметикой. Безумие какое-то, я никогда не пользовалась ни краской для бровей, ни губной помадой, а у Мелани тут было полно всего — такого, что я видела раньше только в журналах.

А почему бы и нет?

И я подвела глаза, подкрасила губы, поводила румянами по щекам. Не ярко. А так, чтобы убрать болезненную бледность и вековую усталость.

Волосы я помыла и расчесала, оставив струиться по плечам. Незамужние носили волосы распущенными — и для меня теперь это было так необычно. И даже ранняя седина, которая сделала мои светлые волосы почти платиновыми, теперь казалась вовсе не недостатком, а приятным изыском, словно я была избранная, особенная.

Красивая! И модная!

С улыбкой на лице, я спустилась в гостиную, сжимая в руке сумку. Она всё ещё была тощая. В ней лежали драгоценности, отцовская бумага и сменное бельё, взятое из шкафа сестры.

Мы прощались с мамой и папой на крыльце.

— Дочь, может, лучше утром поедешь? Останься хотя бы на ужин! — умоляла мама.

— Прости, мамуль, не хочу больше терять ни минуты своей жизни. Поеду, — ответила я, крепко обнимая и целуя мамочку.

А отец протянул небольшой плоский кристалл на цепочке. О, переговорный артефакт — ужасно дорогая штука.

— На вот, возьми. По судебному процессу могут быть неотложные вопросы, ты всегда должна быть на связи, — скупо произнёс он.

— Я поняла, — сказала я, убирая артефакт в сумку.

— И я буду ждать ежедневные доклады о том, чем ты занимаешься, — добавил отец.

— Хорошо, папа.

— Всегда бы ты была такой послушной! — фыркнул он.

— Спасибо, что принял меня, отец, — проговорила я.

И мы тепло обнялись.

А потом я поехала.

Джимми, конюх Гарольда, который привёз меня в моей бывшей карете, сразу укатил обратно, и теперь я ехала на папином экипаже — тут всё было гораздо проще: рессоры жёсткие и скрипучие, сиденье жутко неудобное, тесно, и из окошка поддувал сквозняк. Кучером был парень по имени Дэйви, о котором я не знала ничего, кроме имени, но юноша показался весьма приятным.

Быстро стемнело, и пошёл дождь, забарабанил по крыше. Похолодало сильнее. А крыша стала подтекать, и мне пришлось сжаться в углу, чтобы на меня не капало.

— Ты там в порядке, Дэйви? Может, стоит переждать? — спросила я через переднюю форточку, переживая за парня.