Книга Хозяйка магазинчика "Сияй и властвуй", страница 23 – Алена Шашкова

Я нервно сжимаю пальцы на гриве Грома, он неодобрительно качает головой и до меня доносится: “Не так сильно, хозяйка!” А, может, опять чудится?

С Мартином, конюхом моего отца, я дружила с самого детства. Точнее, с моего попадания в этот мир. Благодаря ему я научилась ездить на лошади, ухаживать за ней, он покрывал некоторые мои чудные выходки и порой давал больше человеческого тепла, чем даже родители.

И именно он не отказался от меня, когда я, ведомая глупым девичьим сердцем, сбежала из дома. Мы все эти годы переписывались с Мартином — и пока были живы родители, и после их смерти.

Нам даже не мешало то, что он был неграмотным — под его диктовку мне писала местная знахарка. Они же и читала ему мои письма, иногда по нескольку раз одно и то же.

Теперь я испытываю смесь стыда и надежды. Как он отнесется к моей истории? Скажет “сама виновата”? Да я это и так знаю. Прогонит? Свои ошибки всегда трудно признавать — а перед другими особенно.

Мартин выходит нам навстречу с фонарем и прищуривается рассматривая. Несколько долгих мгновений проходит до того момента, как его глаза расширяются в узнавании:

— Элиз, деточка… Да ты ли это? Давайте скорее, заходите! — конюх открывает створку ворот и запускает нас во двор.

Он постарел. Нет, в нем все еще чувствовалась жизненная сила, которая и восхищала меня всегда. Но волосы заметно тронула седина, а тело утратило привычную мощь.

Бьерн помогает мне спуститься, и я тут же оказываюсь в крепких руках Мартина.

— Уж не надеялся встретиться, деточка моя, — говорит конюх и быстро отстраняется.

Я чувствую его неловкость — все же я, хоть и отреченная, но дочка его господина, а он так по-простому. Но сейчас эта простая человеческая радость — как раз то, что мне нужно. Поэтому я сама снова обнимаю его, едва сдерживая слезы.

— Бьерн, — коротко представляется наемник, спустившись с Грома и удерживая его под уздцы.

— Дядька Мартин, — отвечает кивком конюх, оценивающе осматривая моего спутника, но не задавая лишних вопросов. — Коня можно расседлать там.

Бьерн не спорит, только бросая на меня понимающий взгляд: “Не буду мешать”.

Мартин ведет меня в дом, начиная явно непривычную ему суету по хозяйству — привык жить один, гостей наверняка редко принимает. Пока он накрывает на стол, я перевязываю рану на руке и коротко пересказываю все те события, благодаря которым я оказалась тут, не останавливаясь лишний раз на своих чувствах.

Он качает головой, отзываясь крепкими словами о Франце, а потом выносит вердикт: “Вы остаетесь на ночь тут”.

Мне Мартин стелет на лавке, покрытой выделанной овчиной, где, похоже, всегда спит, а сам уходит на сеновал к Бьерну, который тоже решил в ночь никуда не ехать.

Перед сном я выхожу на крыльцо. Ночь тихая, черная-черная, усыпанная бриллиантами звезд. Из конюшни доносится ровное дыхание Грома и тихий, размеренный скрежет — это Бьерн точит свой кинжал. Звук этот, странным образом, не пугает, а успокаивает.

— Не спится? — Мартин садится на ступеньку рядом со мной.

— Нет, дядька, — отвечаю я, как в детстве. — То ли усталость слишком сильная, то ли мыслей слишком много.

— И то и другое, деточка, — кивает он. — С такими-то жизненными переворотами. Уже придумала, что делать будешь?

Я неопределенно пожимаю плечами.