Книга Тени теней, страница 29 – Игорь Шанин

— Сейчас это не лучший случай.

— Скажи так Морковину.

— Что ты заладил про этого Морковина? Больная тема? У вас роман был, что ли?

Миша косится умным обиженным взглядом. Молчит. Честно говоря, Коля Морковин и у меня не выходит из головы, поэтому бесконечные напоминания становятся просто невыносимыми.

— Мы быстро, — говорю, чтобы успокоить Сажина и себя. — Осмотрим тут все и уйдем. И вообще, сейчас день, а тогда все случилось ночью.

— Как будто есть разница. Неважно, в какое время зайти в клетку к голодному тигру. Он в любом случае тебя сожрет.

По спине ползет липкий холод, и виной тому совсем не сырость осеннего воздуха.

Мы останавливаемся у крыльца и смотрим, раскрыв рты, на потемневшие заплесневелые деревянные стены двухэтажного здания. Приземистое и широкое, со сказочными выцветшими ставнями и поблескивающими осколками в прогнивших рамах. Крыша давно просела так, что снизу ее почти не видно.

Я не застала музей работающим. Давным-давно, лет тридцать-сорок назад, здесь случился пожар. Не очень серьезный, его быстро устранили, но денег на восстановление не выделили, поэтому дело забросили. Слышала, музей все равно не пользовался успехом. Он был посвящен истории города, а историей город похвастаться не может. Учителя рассказывали, что кроме черно-белых фотографий, уродливых чучел животных и картонных макетов некоторых районов здесь почти ничего не было.

Впрочем, есть такие, кто говорит, будто рассказы учителей — выдумка, чтобы отговорить детей от экскурсий. Мол, здесь есть что-то опасное, к чему лучше не приближаться.

Когда Миша толкает дверь, петли скрежещут так, что птицы во всей округе срываются с веток, хлопая в панике крыльями. Сквозняк скользит внутрь, подбрасывая клубы пыли и засохшие прошлогодние или позапрошлогодние листья, заброшенные ветром в окна.

— Потише нельзя? — шепчу, раздраженная собственным испугом.

— Вот сама иди вперед и делай все потише, — огрызается Миша.

Уколов его едким взглядом, я ступаю в душные сумрачные недра музея. Свет здесь падает тусклыми лучами сквозь выбитые окна, и кругом лишь гулкая пустота. Похоже, почти все экспонаты вывезли после пожара, остались только древние кресла да бесцветные тряпки на полу. Шторы, наверное.

Половицы даже не скрипят, а тихо стонут, готовые провалиться под любым неосторожным шагом. Прежде чем пройти дальше, мы неуверенно давим ногами на пол, чтобы убедиться в твердости опоры, будто оказались на болоте. Внизу что-то звонко капает, то и дело раздаются неясные шорохи.

— Тут что, крысы? — спрашивает Миша, прежде чем я успеваю напредставлять себе полупризрачные силуэты в длинных плащах.

— Думаешь? — отвечаю. — Что они тут едят?

— Колю Морковина.

— Столько лет?

— Может, они дают его мясу отрасти, а потом объедают снова, и так раз за разом. А он живой все это время.

— Ты дурак, что ли?

— Шуток не понимаешь. Крысы, между прочим, могут употреблять в пищу все на свете. Даже дерево, книги и полиэтилен. А тут навалом всякой гнили.

Мы замираем, прислушиваясь, но кроме капающей воды больше ничего не слышно.

— Испугались и спрятались, — говорит Сажин.

— Или показалось.

У нас уходит меньше получаса, чтобы обойти все залы и закутки. Везде одинаковые хлипкие полы и черные стены с отвалившимися обоями. Второй этаж и вовсе закрыт просевшей крышей так, что пройти невозможно. Самая яркая находка — черно-белое фото в золоченой рамке, где при пристальном осмотре можно различить кучу детей по стойке «смирно» и высокую учительницу на заднем плане. Какой-то выпускной снимок. Все лица — одинаковые серые размытые пятна.