Книга Колокол, страница 76 – Лора Кейли

— Этому шарлатану? – крикнул Фабьен настолько громко, чтобы это можно было принять за смелость, но не настолько, чтобы доктор услышал его. – Этому доктору я не доверю ничего… Давеча я говорил с Ирен. Я сказал ей всё, что о нём думаю. Но разве она послушала меня? Нет. В этом доме моё слово ничего не значит.

Люсинда даже не возражала, как тут возразишь. Фабьен Лоран уже давно стал тенью в этом особняке. Всем заправляла мадам.

— Ты не замечала ничего странного в Ирен, а, Люсинда? – вдруг спросил он.

— Нет, месье.

— Точно не замечала?

— Точно, месье.

— Не хочешь же ты сказать, что и тебе слышится колокол?

— Какой, месье?

— Вот и я спрашиваю, какой! От старой часовни.

— Так она же заброшена.

— И я ей сказал о том же… – Фабьен, кряхтя, уселся в кресло. – Но она стоит на своём. «Я его слышала, и вчера, и два дня назад», – передразнил он жену.

— Как же он может звенеть, месье?

— А он и не может, – Фабьен перешёл на шёпот, подозвав к себе служанку пальцем. – Я думаю, – он огляделся по сторонам, – я думаю, это всё доктор, – шептал он ей в ухо, – это он. Он что-то творит с этим домом… И никто ничего не замечает. Вот ты знаешь, кто и когда выстрелил в меня?

— Юбер сказал, на вас напали в лесу.

— Правильно, – Фабьен кивал, – напали, правильно. Но как стреляли, я не помню, и как я пришёл домой, тоже.

— Вас принёс Юбер.

— Допустим, но я же должен это помнить!

— Вы были так напуганы, месье…

— Напуган? Что ты такое несёшь, Люсинда? Я не могу быть напуган. Ты думаешь, меня так легко напугать?

— Может, вы от стресса всё забыли?

— Если бы всякий раз я терял память от стресса, то не помнил бы ничего! В этом доме никогда не было покоя. Нет, здесь что-то другое… Что-то другое, Люсинда, – он почесал щетинистый подбородок. – Кто-то подослал его, кто-то из тех людей. Ты видела дохлую птицу и простреленные часы, ты видела?

Люсинда знала, что этим всё и кончится. Фабьен прикладывался к спиртному каждый день, немудрено потерять рассудок.

— Мне нужно зайти к Жоэлю, месье, – сказала она и, поставив кастрюлю на стол, пошла на второй этаж.

Фабьен Лоран что-то ещё говорил про птиц, про часы, про колокол, но никто его больше не слушал.

Лес звал своим гулом и тягучей промозглостью, поглощая каждого, кто входил в него. Ребекка осторожно перешагивала через сломанные ветки, боясь разбудить шорохом что-то, что так долго спало и в лесу, и в ней самой. Она так давно не была здесь, так давно не смотрела в его дремучие заросли, с тех самых пор, с того самого дня…

Она и сейчас не пошла бы, так и осталась бы в доме вместе с Жоэлем, делая всё, чтобы он заговорил, боясь, что это когда-нибудь случится. Она ловила его взгляд, она хотела, чтобы он посмотрел на неё, – и в то же время боялась этого хотеть. Сейчас в нём не было ни обиды, ни осуждения; во взгляде Жоэля не было ничего, кроме пугающей глубины, застывшей в бесконечности. Как-то ей приснилось огромное озеро, промёрзшее до глубин; глаза Жоэля были такими же, прозрачными и замерзшими.

Ребекка куталась в тонкую кофту, то и дело оглядываясь по сторонам. Особняк уже не было видно, лес давил своей тяжестью, ветви острыми пальцами звали за собой. Ей хотелось развернуться и убежать, но она лишь застыла на месте. Что-то жгучее подступало к сердцу, застилало глаза, отдавало в висках, превращаясь в удушающий жар. Ребекка сама стала жаром, она горела стыдом.