Книга Семь причин не влюбляться, страница 111 – Янка Рам

— Да мне обидно просто... - взмахиваю я руками. - Это так несправедливо! Упыри эти... И Трайковский оружие этих сволочей!

— Ну ты мать, чёт быстро отупела... - подозрительно смотрит на меня Свет. - Отматывай назад на пару делений.

— Почему?

— Да потому что он - твоё оружие, а не их. Просто они этого не понимают.

— Да? - жалобно смотрю ему в глаза. - А я тоже, кажется не понимаю.

— Ну так окстись и угомонись. Не суетись под топором у человека. Видишь, рубит филигранно, чтобы по тебе не попасть.

Вот он его два раза видел, а верит. А я?

— Вот почему ты ему веришь, скажи?!

— Зой… ну реально, мужик ради тебя двенадцать подвигов Геракла уже совершил. Чо ещё надо-то, чтобы верить?

А я, не верю, что меня можно так любить, чтобы чем-то жертвовать. Меня так никто никогда не любил. Даже родная мать. И я всегда жду подвох.

Но вот, Светляка любит Светозар. Именно "так". Не обламываясь ничем жертвовать.

Кладу руку на живот. Там у меня маленький Трайковский.

Словно читая мои мысли, Света шепчет мне, пока Светозар делает заказ.

— Есть такая медитация, когда беспокоишься. Ты держишь в ладонях ребёночка, а тебя в ладонях держит его отец. Медитируй на это. И успокойся.

Света у нас та ещё шизотеричка. Но иногда её сентенции реально помогают.

И я представляю.

И в ладонях Трайковского спокойно.

Смотрю растерянно на пирожные.

"Потому что он меня любит...".

Любит? Это правда? - высовывается неугомонный осел, - Правда любит? Правда-правда?!

Эту правду надо принять волевым усилием. Иначе, я пока не смогу.

Любит. Точка. И вред причинить не позволит.

Нервно усмехаюсь, вдруг переоценив наш с ним разговор в подсобке.

Рычал там на меня, как настоящий... Суровый такой. Стальной, холодный. С пирожными своими...

Засовываю маленькую пироженку в рот.

Как вкусно, боже...

— Все! - сдаваясь, поднимаю руки.

Кому тогда вообще верить, если не человеку, который любит?

— Пусть будет, как будет. А как бы ни вышло - переживём.

— Вот! Другое дело... - одобряет Тихомиров.

Из Центра выходит Лавринович.

— Если было бы можно, я бы сейчас выпила. Ведро Кровавой Мэри. И разбавляла бы не томатным соком. Гореть ему в аду...

— Да, не помешало бы ему гореть. А я выпью, пожалуй.

Тихомиров заказывает коньяк.

И мы как ненормальные пируем, глядя в окно на то, как уничтожают мой Центр, мою репутацию, мои проекты. Мою жизнь.

Да, будет какая-то новая. Надо это принять. Как и моё сомнительное "оружие".

По-крайней мере, можно не бояться Надарова. И это тоже теперь часть моей новой жизни. Не бояться.

Послушно ем пироженки, чередуя с маринованными черри и красной рыбой.

Опричники опечатывают Центр. Садятся по машинам. Остаётся только Трайковский. Курит, глядя на вывеску Центра.

Поднимает взгляд по стене, этажами выше. Там стоят строительные леса. Банк ремонтирует фасад.

— Это мы ещё туда и не зайдём... - обсуждают Света со Светом. - А там столько вещей.

— Все равно уж по полу все извозили и потоптали.

— Продукты пропадут. До суда же не дадут зайти. Да и потом не факт.

Стас идёт в нашу сторону. Подозреваю, что Тихомиров ему сообщил, где меня отпаивают от истерики.

Мы замолкаем, когда подходит, с вопросом глядя ему в глаза.

Снимает пиджак, бросает на диван.

Дергает вниз галстук.

— Наливайте...

Садится рядом.

Целует меня в висок.