Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 242 – Есения Серафим

Не дожидаясь, пока Долгоруков опомнится от этой хлёсткой, словесной пощёчины, Рита с силой всучила ему в руки пустую медную кружку и, круто развернувшись, решительным шагом направилась обратно к холму, где её ждал одиннадцатилетний Пётр Алексеевич. Сердце колотилось у самого горла частыми, рваными ударами. Больше всего ей сейчас хотелось немедля сесть в сани и возвратиться во дворец, укрывшись в тишине комнат, дабы вдумчиво перестроить шахматную доску. Но прерывать общее веселье, портить праздник царским детям и пажам из-за упрямства белокурого фаворита было нельзя.

Рита круто взбежала обратно на гору, силой вытряхивая из головы леденящие мысли. Она с резко нагнулась, загребла обеими руками полный пригоршень рыхлого снега и, весело рассмеявшись, запустила белоснежный снаряд прямо в расшитый парчовый кафтан Петра Алексеевича.

— Цесаревич, извольте защищаться! Одоевский, Голицын, к бою! — звонко, во весь голос крикнула она, увлекая всех в безумную игру в снежки.

Парни, опешив на секунду от такой лихой девичьей наглости, радостно закричали. Воздух мгновенно наполнился белой круговертью, свистом и заливистым визгом. Рита металась между сугробами, уворачивалась от ударов, весело журила ребят за неточные броски и хохотала громче всех. Ни одна живая душа в этой шумной кутерьме не должна была заметить, какая буря бушует у неё на душе и какой тугой комок паники сжимает сердце после безумных слов Долгорукова. Она искусно прятала свой позор под маской безудержного куража.

Но стоило загородному веселью угаснуть, а раскрасневшимся пажам усесться по местам, как праздничный угар стремительно сошёл. Это катание было частью их общих игр: все парни пересели на коней, а дамы разместились в открытых санях. Лошади мерно покачивались, унося их сквозь вечерние февральские сумерки обратно в Петербург. Вокруг пахло соболями и морозцем.

Рита сидела в санях, удерживая безупречную, ровную осанку. Никакой усталости или печали на её лице не отражалось — она держала марку до конца. За ними, взрывая копытами наст, лихой кавалькадой неслись парни. Чернышёв, Волконский и притихший Иван Долгоруков гарцевали в облаках снежной пыли, упрямо доказывая гвардейскую удаль. Чуть поодаль, в таких же открытых санях, весело переговаривались Саша, Натали и Варя. Рита мельком обернулась: прямо возле повозки, то и дело поправляя треуголку и густо краснея под взглядом рыжих кудрей, неотступно гарцевал Одоевский, не в силах оторваться от своей Вари.

Тишину в санях разорвал тихий, робкий голос Натальи Алексеевны. Двенадцатилетняя девочка долго кусала губы, перебирая пальцами мягкий мех муфты, и наконец решилась на этот разговор.

— Мария Дмитриевна... Скажите мне под секретом... То, что Иван Долгоруков у горы во весь голос кричал... Неужто это взаправду? Неужто он подал прошение о венчании? И про... про дитя. Это правда?

Рита даже бровью не повела, удерживая на лице вежливое спокойствие, хотя внутри всё болезненно сжалось от жгучей досады.

— Князь Долгоруков совершил сущую глупость, ваше высочество, — ровно и холодно отрезала она, заглядывая в обеспокоенные глаза девочки. — Он повёл себя как нахрапистый мальчишка, который не знает правил приличия. Я не знаю, что ему в пьяном угаре привиделось после его кабацких охот, но никакого ребёнка нет и быть не может. Извольте даже не думать об этом.