Книга Прах Барселоны, страница 120 – Джулия Лионе

Говоря это, Джоана ощущала, словно открывает Америку. Вчера она вела допрос Доменика. И что обнаружила при разговоре с ним? Бред, веру в телепатию, причем Доменик и вправду говорил так, как несвойственно людям его поколения. Речь его была пафосной, нарочитой, он мог внезапно повысить голос, менялся в лице…

— Алкогольная зависимость меняет личность, вносит хаос в структуру мозга, – произнес ректор, слегка отвернувшись к балконной двери. – Его арестовывали всякий раз, когда он оказывался на краю бездны.

— И вы хотите сказать, что сейчас он вполне здоров?

— Те изменения, что у него возникли… их, конечно, уже не обратить вспять. Но можно поддерживать ремиссию.

— Даже ваши собственные методики не помогли излечить его полностью? – Джоана впилась взглядом в его профиль. Эстеве не ответил. Пауза затянулась.

Ей пришлось продолжить самой:

— Мы были в Hospital Mare de Déu de la Mercè и говорили с доктором Молинер.

— Понятно, – кивнул он с равнодушием обреченного. Джоане показалось, будто он винит себя в том, что мог быть причиной того, каким стал Доменик. А каким он стал? Этого никто не знал. Все видели лишь положительные изменения. Но не крылся ли под туманом положительной динамики самый настоящий монстр?

— Каким Доменик был в детстве? – спросила Джоана.

— Давайте уж поговорим о том, каким в детстве был я, – сухие старческие губы Эстеве дрогнули в горькой улыбке. – С точки зрения психоанализа. Тогда, быть может, станет ясно, почему Доменик такой…

— И каким были вы?

— Все про меня знают лишь то, что я принадлежу семье потомственных врачей. Мой отец и дед – франкисты. У нас была клиника в Готическом квартале не так далеко от набережной – на улице Жозепа Ансельма Клаве. Сейчас это административное здание, принадлежит «Русскому Дому».

Джоана кивнула.

— Я там частый гость. Это очень красивое здание! Дворец маркиза де Альфарраса. После бомбардировки в тридцатых он немного пострадал и был передан во владение моим дедом. Через десять лет клиника стала принадлежать отцу. Еще через десять лет отец оставил практику и подарил клинику городскому управлению.

— Но почему он так поступил?

— Из-за меня. Он не хотел видеть меня продолжением своего рода.

— Почему?

— Я был приемным.

Сердце Джоаны ухнуло вниз. Это что же… Это Адрио Дюран перед ней? Не может быть! Ему ведь сейчас было бы семьдесят восемь! Но ректору от силы можно дать лет шестьдесят пять, не больше.

— Можно нескромный вопрос? Сколько вам лет? – выпалила Джоана.

— Я родился в пятьдесят первом. Мой настоящий отец умер в тюрьме Эль Модел, моя мать – коммунистка – родила меня под воротами этой тюрьмы.

— Боже, какой ужас. – Мозг Джоаны запыхтел, как паровоз. Шесть лет разницы, мать – коммунистка. Это точно Дюран!

— Мой дед – приемный – служил в Эль Модел тюремным врачом, – говорил Пальярес. – Он занимался исследованиями, много беседовал с пленными, по слухам, ко всем хорошо относился и пресекал пытки… как мог, разумеется. Он забрал меня и заставил сына усыновить, поскольку его жена из-за ранения, полученного в тридцать восьмом, осталась бесплодной. На нее обрушился потолок их квартиры, она умерла рано, я ее и не помню. В истории Барселоны много кровавых страниц. Кровь проступает и проступает сквозь дни, месяцы, годы…