Книга Прах Барселоны, страница 40 – Джулия Лионе

Он вскинулся, бросив на Джоану отчаянный взгляд.

— Я хочу забыть все это как страшный сон. Я хочу вернуться к учебе, хочу быть как Йозеф Кнехт – воплощение спокойствия. Я писал книгу… про капитана Ромеро, который служил испанскому королю Филиппу. Я даже не помню, куда дел тетрадь. Они мне жизнь сломали!

— У тебя есть кто-нибудь… семья?

— Отец в Бельгии, мать жила в Сарагосе, но теперь работает в Валенсии. Она… по правде сказать, меня выгнала, сказала, чтобы я, пока не восстановлюсь, на глаза ей не показывался. Поэтому хочу сменить имя. Слушай, замолви за меня словечко перед вице-ректором – сеньорой Маризой, она всем в универе заправляет. Такая строгая тетка с очками на веревочке.

— Я попробую что-нибудь сделать, – выдавила Джоана. – Но нельзя просто так оставить этот случай с похищением…

Он махнул рукой.

— Э, я все перепробовал! Я обивал пороги разных отделов комиссариата, меня только футболят из одного отдела в другой. Я для них конченый! Хотя таким я сделался именно благодаря тому, что полиция не умеет ловить преступников.

— Что еще ты знаешь о клубе «Данте»?

Он уронил локти на колени.

— Пабло Серрано знал, но он повесился. Вот он все знал! У него правда крыша ехала… – Внезапно он осекся, перестал стучать пятками по плитке и уставился в пустоту невидящими глазами.

Джоана посмотрела в ту сторону, куда был направлен взгляд бывшего студента.

— Что там?

— Вспомнил! Мы с ним вместе ходили в психбольницу в Ноу-Баррис… Или это он мне рассказывал, что ходил туда… Не помню! Черт, у меня с головой что-то… все перемешалось!

Он зажмурился и вдруг забормотал:

— «Я, первый здесь взывая к состраданию, прошу тебя: когда придешь к стране, разъявшей землю Карла и Романью…»^[7]

— Что это значит? – У Джоаны сковало в груди льдом от тяжелого чувства непредсказуемости и страха.

Он замахал руками, зажмурившись еще сильнее, промычал что-то невразумительное, чтобы Джоана не мешала ему.

— «И будешь в Фано, вспомни обо мне, чтоб за меня воздели небу взоры, дабы я мог очиститься вполне», – закончил он.

Джоана молча слушала его монотонное бубнение, ожидая, когда он наконец объяснит свое поведение.

— Дабы я мог очиститься вполне! – Он воздел палец. – Когда это со мной случилось… мы начали разбирать Данте. Какое-то безумное совпадение! Почему? – Он скривился. – Почему это произошло со мной? А не с кем-нибудь другим? Почему они не взяли Роблеса? Эти строки просто сами собой запомнились… Первое, что я вспомнил, когда очухался, – их. Теперь мне это помогает. Прочту вслух – и хорошо, и память начинает восстанавливаться.

— Скажи, Аурели…

— Я – Жозеп! – Он стукнул кулаком себе по колену.

— Скажи, Жозеп, а зачем ты ходишь в ту психбольницу?

— Пабло сказал, что клуб «Данте» – это какой-то тайный эксперимент, который проводили в семидесятых. Поэтому больницу закрыли. Я хочу попасть в архив, но меня не пускают. Я зарегистрировался в библиотеке, но в архиве можно копаться только по какому-то специальному разрешению. Это же документы!

— А что ты ищешь там?

— Совершенно не представляю. Я не помню. Знаю, что если увижу, то сразу пойму. Пабло говорил… Пабло говорил… – Он зажмурился и, стиснув зубы, протянул долгую «и». – Я не могу вспомнить! Я, первый здесь взывая к состраданию, прошу тебя: когда придешь к стране, разъявшей землю Карла и Романью…