Книга Ловелас. Том 9, страница 96 – Илья Взоров

— Мне не трудно. У меня в Дипломате есть все номера Ловеласа, включая первый с Мэрилин. Могу расписаться на них.

— С Монро⁈ — вот это реально проняло англичанку — Фотосессия на красном бархате?

— Ага. Хочешь посмотреть? Распишусь и подарю каждый номер.

— Нам ехать пора…

— Да и нам тоже. Можем поехать вместе.

Я распахнул дверь, девушки как завороженные подошли вплотную к «Дипломату», заглянули в открытую дверь, посмотрели на кожу, на бар, на ковёр. Переглянулись.

— Пенни. Езжай с ним, возьми для меня номерок Ловеласа. Ну пожалуйста!.

— Что⁈

— Езжай с ним в этом Дипломате. Я поеду следом. Мне же никто дома не поверит, если я скажу, что встретила Миллера.

— Джуди, это неприлично!

— Это двести миль приличного шоссе, — сказала Джуди. — И Кит джентльмен. Кит, вы ведь джентльмен?

Я неопределенно покивал. Иногда джентльмен, иногда нет.

Пенелопа посмотрела на меня, на Джуди, на «Дипломат». Сжала перчатки в кулаке. И вдруг, к моему изумлению, кивнула.

— Только до Кембриджа.

— Только до Кембриджа, — согласился я.

Хэнк, стоявший у заднего колеса, наклонился ко мне, пока Джуди и Пенни секретничали, тоже прошептал.

— Сто баксов на то, что она тебе не даст.

— Двести. Подними перегородку.

* * *

Мы выехали с заправки вместе. Красная «Эм-Джи» с Джуди за рулём держалась за нами, метрах в тридцати, и девушка время от времени сигналила и махала рукой. Мы остались вдвоём в салоне, где можно было вытянуть ноги и не достать до противоположного дивана.

Пенелопа сидела на самом краю, прямая, будто проглотила указку, колени вместе, перчатки на коленях. Платок она так и не сняла.

Я достал из бара бутылку «Кристалла», открыл шампанское. Пробка хлопнула в потолок. Налил ей в хрустальный стакан из бара, себе на донышко.

— За Инанну, — сказал я.

Она отпила. Подумала. Отпила ещё.

— Тут есть телефон⁈ — Пенни увидела трубку на панели.

— Есть. Радиотелефон. Хочешь позвонить куда-нибудь?

— Не-ет.

Я достал пачку журналов, написал на первой странице номера с Монро — «Пенни, в этой жизни ты можешь все!», расписался.

Девушка прочитала надпись, заулыбалась. Потом начала листать номер.

Первые десять минут она молчала, только переворачивала страницы, аккуратно, за уголок, будто это были таблички из Ниппура. Я же подливал шампанское, говорил тосты. Потом начала спрашивать, комментировать. Сначала по одной фразе, потом не останавливаясь.

— Боже мой. Эти девушки… Они все такие… смелые. Решились же раздеться. Перед фотографом. А потом это напечатали, и их мамы это видели. — Она перевернула страницу. — Вот эта похожа на мою кузину Аннабел. Ту, которая вчера выходила замуж. Ой. Нет. Непохожа. У Аннабел точно нет такой груди.

Щёки у неё розовели всё сильнее, но она не закрывала журнал. Перешла ко второму номеру, к третьему.

— Вы знаете, у шумеров… В песнях про Инанну… Она там говорит пастуху… — Она запнулась. — Я переводила на прошлой неделе, профессор Крамер сказал, что мой перевод слишком сдержанный. Сказал: «Мисс Фэрфакс, это любовная песня, а не церковное объявление». А я не могу. У меня рука не пишет такие слова.

Она отпила ещё. Это был уже второй бокал.

— Моему отцу пятьдесят восемь лет, и он ни разу в жизни не произнёс слово «грудь». Даже про индейку на Рождество он говорит «белое мясо». А я сижу в «Дипломате» с Кристофером Миллером и смотрю на голых девушек. Если он узнает, он сначала умрёт, а потом отлучит меня от церкви. Причём в таком порядке.