Книга Лето, в котором нас не будет, страница 61 – Ефимия Летова

— Я буду приносить тебе самые лучшие книжки! — уверяла мама. — Возможно… возможно, это не навсегда и даже не очень надолго. Я уверена, они увидят, какой ты замечательный и поймут, что ты просто не можешь сделать что-то не то. Потерпи немного, мой хороший…

Книжки — книжки, это здорово. Вот только маме выносить их из фонда нельзя, за это и оштрафовать могут. К тому же книжками жизнь не ограничивается. Учить лайгон по одним книжкам довольно сложно. А осваивать бои на мечах или тот же главтон?! А…

Мама прочитала всё по его лицу и решительно сжала губы.

— У тебя будет всё, чтобы ты продолжал жить нормальной жизнью, что бы ни говорили эти дураки из отдела. В конце концов, пора твоему отцу сделать хоть что-нибудь для тебя.

У Эймери челюсть на грудь упала. Его тихая милая мама никогда не разговаривала таким тоном, что им можно было бы камни резать ломтиками. К тому же, если уж по правде, она использовала другие слова: от "говорили" и "дураки" в них были только окончания.

И он был свято уверен, что мать никогда и ни при каких условиях не будет просить о помощи отца, кого угодно, хоть того же мальёка Лайкура, из-за которого всё и произошло, но только не его. А тут…

Через несколько дней после самого первого визита безымянные люди из отдела посетили его ещё раз и увезли с собой. Мать рыдала, но вежливые и немногословные сотрудники уверяли, что отлучка необходима "для проведения жизненно важных в случае маля Дьюссона исследований, которые несомненно положительно скажутся на качестве его дальнейшей жизни" и займёт не больше пары дней. Так оно и случилось. Мать встретила его так, как встречают вернувшихся с войны, кажется, постарела лет на десять, а он… ничего не помнил. Но за исключением этих двух дней, жизнь вроде бы должна была продолжаться в прежнем ключе… и она продолжалась, вот только недолго.

Соседка, малья Кумбра, встретила Аморет в молочной лавке. Вместо ответного приветствия упёрла руки в объёмистые бока:

— Долго ты ещё будешь прятать своё чудовище, Дьюссон? Я не хочу, чтобы мои внуки ходили по тем же улицам, что и он. Думала, мы ничего не узнаем? В твоём доме нет стальных замков, откуда ты знаешь, что делает твой урод, пока тебя нет дома? А если он выйдет на улицу, туда, где ходят наши нормальные дети?

— Скверный дар! — зашипела с жадным любопытством прислушивающаяся к ним малья Вапра. — Скверный! Пусть он уедет, убирается прочь! Сенатор Крайтон велел ссылать таких в закрытые гетто! В тюрьмы! Маленькое отродье не должно жить рядом с нашими детьми! Пусть он убирается прочь!

Сначала были просто оскорбительные выкрики и комментарии в спину, крошки информации, смешанные с пригоршней домыслов, меняющихся, разрастающихся ежедневно, ежесекундно. Никто толком не знал, в чем же именно заключается дар юного Эймери Дьюссона, но никто и не нуждался в достоверном знании. Достаточно было того, что дар этот — запретный и скверный, то есть, связанный со смертью, что сенатор Крайтон выступает за изоляцию обладателей этих самых даров, что это что-то страшное, непонятное, неизученное, а значит — опасное. Ходили слухи и о том, что целители, излечивающие обладателей благих даров, скверникам помочь не в состоянии — "и неспроста!".

Потом стало хуже.

За выкриками последовали более материальные угрозы. Надписи на стенах их дома красной краской. Брошенные в окна камни — и доблестные стражи порядка, разводящие руками и опускающие глаза в землю, и вечно занятый стекольщик, отказывающийся принять заказ. Измазанная навозом входная дверь. Дохлые голуби, подброшенные на крыльцо. Трясущиеся руки матери.