Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 47 – Ефимия Летова

И то, что эту самую запомнившуюся ему студентку профессор называл моим — моим! — именем, только добавляло гадкую такую остринку, обжигающую обидой, как язык — жгучим перцем.

— Взаимно, уважаемый профессор Мортенгейн, — просипела я. — Прошу меня извинить, у меня небольшие проблемы с голосом, надеюсь, это не помешает мне… м-м-м… проявить себя сегодня?

— Нерешённые проблемы со здоровьем у целительницы? — неодобрительно приподнял чёрные кустистые брови хрен из министерства.

— Последствия юношеской глупости, необратимые повреждения связок, — сип перешёл в хрип.

Тратить время на обсуждение моих личных проблем они не стали, хотя я с тоской подумала о том, что аттестация закончится раньше лунного цикла, и Аглане ещё придётся врать профессору… А вдруг он решит разобраться с её — моими! — проблемами? Пригласит её куда-нибудь в Виснею, а потом…

— Назовите основные причины снижения плотности легочной ткани, а также разницу между кистами и эмфиземой, адептка Вэйд, — густой бас чернобородого вывел меня из дурмана фантазий о профессоре и Аглане, в которых они уже предавались порочной страсти в роскошной виснейской гостинице, почему-то на зелёных простынях.

Я знала ответ. Действительно знала, но горло то и дело перехватывало спазмами — и дело было не только и не столько в несчастных повреждённых связках.

«Рад буду услышать», небесная выхухоль его разорви!

— Не стоит мучить девочку, — внезапно вмешалась блондинка, — я слышала о проблемах с голосом у адептки Вэйд. Думаю, будет гуманнее в данном случае, если мы затратим чуть больше времени и получим ответы в письменном виде.

Я кивнула. На моё место сел худенький парнишка по имени Мэлси, а я получила право на временную передышку, вот только расслабляться не стоило — время убегало. Невольно я приложила руку к груди, услышала слабый хруст бумаги — Мортенгейн в этот момент вскинул голову, заозирался. Будь он неладен, он и его волчий слух… Нет, никаких шпаргалок, то есть шпаргалки тоже были, но с внутренней стороны юбки.

Там, за корсажем, лежала сложенная вчетверо лафийская бумага, которую должен был подписать профессор.

Четверть часа я скрипела пером по бумаге, сумбурно и хаотично излагая всё, что знала. Вопросы были несложные… Но у меня в голове царил полный беспорядок, и последовательному изложению моих отрывистых знаний он никак не способствовал.

Мортенгейн вместе с остальной, уже изрядно притомившейся комиссией довольно равнодушно принимал ответ у зануды Мэлси, потом место отмучавшегося сокурсника занял высокий и тощий, как гвоздь, хмурый и занудный Дварил, а я то и дело отвлекалась, поглядывая на своего дуплиша. Вот почему-то о радости услышать Дварила он ничего не сказал, противный похотливый волчара!

Ладно, не будем о грустном. Скоро всё это закончится, и до увлечений Мортенгейна мне не будет никакого дела.

Надеюсь.

Я честно писала об изменении органов и тканей, о факторах, запускающих цепочку патологических изменений, думала, не стоит ли подробнее расписать о дистрофии печени — стоит, конечно, но, Шэд, я плохо помню, что там с печенью! — и всё равно украдкой смотрела, как Мортенгейн сдувает чёрную прядь, случайно упавшую на лицо, как он, забывшись, прикусывает перо, которое зачем-то вертел в руке, на повязку, к виду которой уже привыкла и которая совершенно его не портила. На пальцы профессора — тонкие и сильные. Я знала, как он может касаться меня ими…