Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 122 – Лана Фрейтаг

Двадцатого декабря позвонил Зураб.

Мы обедали. Тамрико как раз рассказывала, как у нее клиентка требовала пепельный блонд на седьмом уровне и обещала жаловаться, и Дато встал из-за стола с телефоном и вышел во двор без куртки. Тамрико замолчала на середине фразы. Бебо положила вилку.

Через окно мне было видно только его спину у ворот. Он слушал долго, ничего не говорил, потом сказал что-то и опустил руку с телефоном, и еще секунд десять просто стоял и смотрел вниз, в долину.

Тамрико под столом вцепилась мне в предплечье так, что потом остались следы от ногтей.

Он вернулся и закрыл за собой дверь, и на плечах у него лежал снег.

— Пришло, — сказал он. — Там по-грузински, я перескажу. Ничего не найдено из того, что проверяли. Ни лекарств, ни наркотиков, ничего, кроме спирта. Причина смерти — травма головы и переохлаждение на фоне тяжелого опьянения. Несчастный случай. Дело закрывают, тело выдают родственникам, транспортировку оформляют через Тбилиси.

Тамрико очень медленно откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками. Бебо взяла вилку и продолжила есть. Никто не искал того, чего не было причины искать, потому что не было предмета.

— Надя, — сказал Дато.

— Что?

— Ешь, остынет.

Я взяла ложку и ошпарила себе язык — суп был горячий, с фасолью и кинзой.

Свидетельство на возвращение мне выдали двадцать девятого, в Тбилиси, в белом тихом здании, где расходилось эхо от моих шагов. Женщина в окне сказала «поздравляю с возвращением», сама услышала, как это прозвучало, и слегка покраснела. Я вышла на ступеньки со свидетельством в руке. По проспекту шли машины, где-то работал отбойный молоток, у входа в метро продавали мандарины ведрами. Обычный живой город, в котором я никого не знала.

Домой мы ехали шесть часов. Тамрико уснула на заднем сиденье, подложив под щеку сумку. Дато вел молча и только один раз, уже наверху, у съезда к источнику, свернул и заглушил.

— Пойдем воды наберем.

Вода шла из железной трубы, вбитой прямо в скалу, рыжая от железа, ледяная до ломоты в костях, и баклажку невозможно было держать голой рукой. Он смотрел, как я подставляю горлышко.

— Ну и когда? — спросил он.

— Что когда?

— Улетаешь когда? На какое число билет?

Я закрутила крышку. Внизу под нами лежало ущелье, и по нему шла одна машина с включенными фарами, хотя было еще светло.

— Пятого января. Из Кутаиси. — Я слышала свой голос и он был чужой, деловой, как на планерке на старой ненавистной работе. — Мама берет отпуск с седьмого. Шестнадцатого суд по квартире, адвокат говорит, без меня никак: надо подтвердить, что доверенность я не подписывала и квартиру не продавала. Это делается только там.

Он кивнул, взял у меня из рук полную баклажку, потому что она тяжелая, и понес ее к машине. Я шла за ним по скользкому снегу и злилась так, что у меня темнело в глазах.

Он затянул воду в багажник, закрыл его и пошел садиться, и тут я не выдержала.

— А ну стой!

Он остановился у двери.

— Ты чего, Тамрико разбудишь, — сказал он.

Он посмотрел на машину, потом на меня, потом отошел от нее на несколько шагов, к отбойнику, чтобы разговор был не под окном.

— Ты можешь хоть один раз сказать мне что-нибудь, кроме «как скажешь»? — Я говорила тихо и от этого злилась только сильнее. — Я тебе сказала: пятого января. Я улетаю. Ты просто молча кивнул, как будто я сообщила, что в четверг привезут газ.