Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 23 – Лана Фрейтаг

Дато рванул за ним, не раздумывая.

Ноги сами понесли его вниз по раскисшей земле, тем вбитым за годы движением бедра и колена, которое держит тело на склоне даже тогда, когда рассудок уже не успевает просчитывать каждый шаг. Луч фонаря заметался по мокрым камням, срывался, прыгал, выхватывал то ребро скалы, то куст, и наконец наткнулся на то, ради чего он лез сюда третий час подряд, промокший до нитки.

Ком мятой серебристой фольги. Он лежал у самой стены оврага и дрожал крупной, безостановочной дрожью, и эта дрожь была единственным, что отличало его сейчас от обычного мусора, брошенного нерадивым туристом.

Живая.

Он узнал это место сразу, всем телом. Здесь начиналась та самая осыпь. Свежие камни, съехавшие вниз еще по весне, коварные вдвойне после дождя, когда трава ложится мокрыми прядями и уходит из-под ноги, как намыленная. Он говорил про эту осыпь. Два дня назад, за собственным столом, тыча пальцем в разложенную карту. Говорил дословно: пойдет дождь — не идти.

Не послушали.

— Есть, — бросил он в рацию на плече, коротко и без надежды, потому что связи в этой каменной складке не было, и внизу его сейчас не слышал никто, кроме помех.

Он спрыгнул в овраг, присел рядом с фольгой и стянул зубами перчатку с правой руки, чтобы голыми пальцами почувствовать то, чего через перчатку не поймешь: живая ли под ней кожа или уже нет.

Она отреагировала не так, как реагируют спасенные.

Она отшатнулась от его руки, будто он тронул ее раскаленным железом. Дёрнулась всем телом, попыталась вжаться в стену оврага, отползти глубже в темноту, куда отползать было уже некуда, и слабо, но отчаянно заколотила по его рукам своими, негнущимися, ледяными, бормоча сквозь стучащие зубы одно повторяющееся слово: «нет-нет-нет».

Он понял почти сразу. Она не видит его лица. В этой темноте, под фонарем, бьющим сверху, для неё он был просто черным силуэтом, наклонившимся над ней в ночи, а измученный, промерзший мозг дорисовал остальное. И, судя по тому, с каким животным ужасом она отбивалась, дорисовал что-то очень страшное.

— Тихо. Тихо, слышишь, — сказал он, роняя голос в ту низкую, ровную колею, которой научился за годы, тем тоном, каким успокаивают перепуганную лошадь или человека на грани. — Это Дато. Ты у меня в доме останавливалась. Вспоминаешь?

Слово «Дато» она узнала быстрее, чем успела снова испугаться. Он почувствовал это физически, пальцами на ее запястье: как из тела разом ушло сопротивление, как оно обмякло, и вместо колотящегося ужаса пришел надломленный, почти беззвучный всхлип, от которого его самого кольнуло под ребрами.

— Дато, — повторила она одними губами, будто пробовала имя на прочность, проверяя, не растает ли оно, как всё остальное сегодня.

— Я. Где болит?

— Нога. — Голос был чужой, скрипучий, ломкий. — Правая. Я упала.

Он ощупал ее быстро и точно, руками, которые делали это без участия головы. Пульс частил, но держался. Зрачки в свете фонаря реагировали. Пальцы на ее руках были холодные до деревянной твердости, но еще не восковые, еще живые. Лодыжка под мокрой штаниной распухла так, что натянула ткань, и была горячей даже сквозь общий холод ее тела. Явной деформации он не нащупал, но и поручиться не мог: перелом без снимка так не исключишь, а с ногой сейчас все равно предстояло обращаться, как со сломанной, — на всякий случай.