Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 35 – Лана Фрейтаг

— Он отступил? — спросила я.

— Не успел.

— Расскажите.

— Расскажет он сам, — сказал Дато. — Он поднимается. Будет через полчаса.

* * *

Дальше был разговор, после которого я поняла, что за эти сутки успела к нему привыкнуть, а привыкать было рано.

— Вы спуститесь и скажете, что это я, — начала я.

— Нет.

— Дато, послушайте меня. Я взрослая женщина, у меня есть голова, есть работа, есть репутация. Я приеду в отделение, сяду и скажу под протокол: я попросила. Человек ни при чем.

— И следом тебя спросят, кто передал просьбу.

Я замолчала.

— Вот и я о том же, — сказал он.

Он встал, подбросил полено, подождал, пока возьмется, и все это время у него было такое лицо, что я предпочла бы, чтобы он на меня накричал.

— Я двадцать лет никого не просил делать то, чего не сделал бы сам, — сказал он, не оборачиваясь. — Ни одного человека, ни разу.

— Вы не могли поехать вместо него.

— Я мог поехать с ним.

— И тогда попались бы двое.

— Я иду вниз на рассвете, — сказал Дато. — Сам. И говорю все как есть: просил я, придумал я, водитель поехал по моему слову.

— Вас за это…

— За это меня не посадят. Меня знают. Меня будут долго и очень внимательно спрашивать, зачем мне понадобился чужой паспорт, и я не смогу ответить, не назвав тебя.

Он повернулся.

— Так что до рассвета, Надя. Дай мне причину не спускаться. Настоящую, а не «мне нужно подумать».

Я лежала в чужих носках, в чужой одежде, на чужой горе, и меня в очередной раз спасали, кормили, лечили и теперь еще собирались за меня пойти сдаваться в полицию.

— Где мои ботинки?

— Надя.

— Ботинки где.

Он не ответил, и я поняла, что они сушатся у печки, потому что все у него сушится у печки.

Я спустила ноги на пол. Левая встала нормально. Правую я опустила осторожно, носком, и боли не почувствовала, и это меня обмануло.

Я встала.

Первый шаг вышел. Я даже успела подумать, что все не так страшно, что до тропы я как-нибудь доползу, а вниз всегда легче, чем вверх.

На втором шаге нога перестала существовать.

Я не почувствовала, как падаю. Я почувствовала, как меня перехватывают: ладонью под ребрами, второй ладонью между лопаток, и пол ушел и вернулся. Он поймал меня грубо, как ловят мешок с картошкой, да я сейчас так себя и ощущала – мешком с картошкой.

Мы стояли так секунду. Может, две.

Через тонкую термуху я чувствовала, какая у него горячая ладонь. Он чувствовал, как я дышу, потому что дышала я плохо. Мы оба это знали и оба сделали вид, что ничего не происходит, потому что признать было нельзя, а не признавать становилось все труднее.

— Держись, — сказал он ровно.

— Я держусь.

Он донес меня до топчана, посадил и убрал руки первым.

Я смотрела на свою замотанную до ступни ногу и думала, что меня остановил не он. Меня остановило собственное тело, которое сказало «нет» раньше, чем я успела что-то решить.

Мура поднял голову с лап, посмотрел на нас обоих и вздохнул.

* * *

Гиоргий пришел, когда за окном стало синеть.

Мура услышал его метров за двести, встал и сел у двери, не рыча. Дато отодвинул засов, и в балаган вошел холод, а следом человек, которого я помнила курящим за рулем на слепых поворотах.

Он не прошел от двери.

Дато дал ему кружку и половину лаваша. Гиоргий взял хлеб, зажал в кулаке и так и продержал все время, пока говорил, ни разу не откусив.