Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 99 – Лана Фрейтаг

Зураб приехал в двенадцатом часу, а следом поднялись еще две машины: в одной был врач из Местии, второй была белая «Нива» Гиорги, который подсвечивал ему у размытого поворота и остался, потому что как же уехать. К половине первого во дворе стояло человек пятнадцать, все еще в черном, прямо с поминок, и говорили вполголоса и все одновременно.

Я сидела наверху, у самого края окна, отодвинув занавеску на палец.

Версия сложилась сама, и не Дато ее произнес. Ее произнес Гиорги, для всех, громко, разводя руками, еще до того, как врач разогнулся над телом.

— Дареджан хоронили, вся деревня внизу, тут никого. Человек приехал чужой, попал в пустой дом. Сколько он выпил? Четыре? Ай-ай-ай. У нас чача не ваша водка. Вышел на воздух, а на воздухе минус два. Сердце и все.

— Сердце, — сказал врач, стягивая перчатку. — Возраст сорок? Сорок два. Не первый такой в этом году.

Зураб ходил по двору с фонарем, светил на гравий, на рюкзак, на опрокинутое ведро в сенях, и лицо у него было усталое и совершенно домашнее. Он был у Дато на юбилее бебо, я его помнила по голосу.

Потом он опустил фонарь и подержал луч на лице лежащего.

— Дато.

Дато подошел.

Луч стоял неподвижно. Бровь у Никиты была рассечена и запеклась, скула распухла и ушла в синий, правая рука была перебинтована выше кисти чужим бинтом, и все это было позавчерашнее, все это было со сланца, и это видел любой человек с фонарем.

— Это откуда?

Во дворе стало тише. Я вжалась лбом в холодное стекло, и стекло запотело, и я протерла его пальцем.

— Он вчера вниз ехал и съехал с дороги на серпантине, — сказал Дато. — Машина у второго моста стоит, посмотри сам. Он пешком дошел, уже с поврежденной рукой.

— Это тебе так сказал?

— Он всем так сказал. Он и Тамрико так сказал, и Циале, когда воду просил.

Зураб еще подержал луч на разбитом лице. Потом опустил фонарь и посмотрел на Дато, и смотрел долго, дольше, чем смотрят на соседа.

— Гиорги говорит, вы с ним позавчера в горы ходили.

— Ходили.

— И как?

— Никак, — сказал Дато. — Дошли до балагана и вернулись.

Он сказал это ровно и не отвел глаз, и я, стоя за стеклом в холодном летнем доме, в темноте, поняла, что вижу, как он снова из-за меня врет полиции. И что в двадцати метрах от него стоят пятнадцать человек из восьми домов, и в каждом из этих домов позавчера вечером обсуждали, что Дато Геловани водил наверх мужа той русской и вернулся один и с разбитыми костяшками.

Зураб кивнул, достал блокнот и стал писать, положив его на колено.

И в эту секунду в кармане у покойника зазвонил телефон. Он звонил долго и громко, и во дворе никто не двинулся. Зураб посмотрел на Дато, потом натянул перчатку обратно, наклонился и вынул телефон двумя пальцами.

Экран горел на весь двор, и я видела его с двадцати метров, потому что мне не нужно было читать буквы. Я знала, что там написано.

— Лена, — прочитал Зураб. — Кто эта Лена?

Зураб держал телефон двумя пальцами, на отлете, и экран горел у него в перчатке. Он не спешил. Он дал ему дозвонить до конца, потом повернул к Дато.

— Так кто эта Лена?

— Не знаю, — сказал Дато.

Во дворе стояло человек пятнадцать, и все пятнадцать смотрели теперь не на тело, а на телефон. Кто-то за поленницей кашлянул в кулак. Гиорги переступил с ноги на ногу, и гравий под ним хрустнул слишком громко.