Книга Чайная роза Босфора, страница 79 – Мария Шарикова

Хозяин пансиона, маленький суетливый грек с крючковатым носом и вечно бегающими глазами, встретил меня у входа и, услышав, к кому я пришёл, заметно побледнел. Он попытался что-то возразить, мол, постоялец заплатил вперёд и не велел никого пускать, но я посмотрел на него тем взглядом, которым обычно смотрел на нерадивых чиновников, и он умолк. Через минуту я уже поднимался по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.

Комната, которую снимал Беклемишев, была в самом конце коридора. Я остановился перед дверью, дал себе одно мгновение, чтобы собраться с мыслями, и постучал.

Ответа не последовало.

Я постучал снова, сильнее. За дверью послышался шорох, потом звук шагов, неровных, с характерным прихрамыванием. Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на ширину ладони.

В щели показалось лицо.

Это было лицо молодого человека лет двадцати пяти, не больше. Светлые, почти льняные волосы, всклокоченные после сна, бледная кожа, резкие скулы. У него были серые глаза, с лихорадочным блеском. На левой щеке красовался тонкий белый шрам, вероятно старый, заживший много лет назад. Он смотрел на меня настороженно, но без страха. Как смотрит человек, который давно готов к тому, что за ним придут.

— Кто вы? — спросил он по-французски, с сильным русским акцентом.

— Меня зовут Эмир-паша, — ответил я на том же языке. — Я муж Софьи Андреевны Вяземской. Нам нужно поговорить.

Он замер. Что-то промелькнуло в его глазах: удивление, злость, и что-то ещё, чего я не смог прочитать. Потом он медленно открыл дверь шире.

— Входите.

Комната была маленькой и убогой. Узкая кровать под серым одеялом, колченогий стол у окна, табурет. На столе стояла чернильница, а рядом было перо, и несколько исписанных листов бумаги. На полу валялся дорожный сундук, открытый, с разбросанными вещами. Пахло табаком и застоявшимся воздухом, и ещё чем-то кислым, что бывает в жилищах, где давно не открывали окон. Я отметил всё это машинально, привычкой человека, который всегда оценивает обстановку, прежде чем начать разговор.

Беклемишев закрыл дверь и, прихрамывая, отошёл к окну. Он не предложил мне сесть. Табурет в комнате был один, но я и не собирался садиться. Мы стояли друг напротив друга, разделённые шагом расстояния, и в этой тесноте воздух казался плотнее, чем должен был быть.

— Значит, вы и есть тот самый паша, — со злостью произнёс он. — Тот, которому её продали.

— Тот, за кого она вышла замуж, — поправил я. — Это разные вещи.

Он коротко усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.

— Для меня это одно и то же. Вы турок. Вы мусульманин. Вы чужой ей по крови и вере. Она не могла выйти за вас по своей воле.

— Вы так уверены в этом?

— Я знаю её. — Он сказал это с такой убеждённостью, что я на мгновение почти поверил ему. — Я знаю Софью Андреевну с детства. Мы выросли в одной губернии, наши семьи дружили. Она — тихая, кроткая девушка, которая любила музыку, книги и цветы. Она не создана для гаремов и чужих обычаев. Она не создана для вас!

Я смотрел на него и думал о том, что он говорит о женщине, которую я знаю совсем другой. Тихая? Кроткая? Софья, которая спорила со мной о температуре воды для чая, которая требовала карты, почвоведов и право вести дело, которая ставила условия османскому паше от имени султана, тихая и кроткая? Это было настолько далеко от истины, что я едва удержался от смеха.