Книга Ягодка для двух мажоров, страница 42 – Тома Глуб

— Мы не уедем насовсем, Надежда Сергеевна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Точнее, уедем — но не так, чтобы забыть про Машу и про это место. Я уже все обдумал, много раз, бессонными ночами, если честно… У меня есть деньги и связи, и я хочу вложить их в это село — не для галочки перед отцом, не для отчета, а по-настоящему. Тетя Валя рассказывала, что у вас тут дорогу до района не чинили лет десять, что молодежь бежит в город при первой возможности, потому что тут негде нормально работать и жить. Я могу это изменить. Хочу здесь бывать не на правах отбывающего наказание городского мажора, а на правах человека, у которого тут — дом. И девушка, которую он любит по-настоящему…

Мама Маши моргает — явно не ожидала такого обстоятельного, взрослого ответа, а не привычных пустых обещаний.

— А я, — вступает Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, — я вообще-то с самого детства мечтал о своем спортивном лагере для детей. Для таких, у кого руки золотые, а возможностей ноль, как когда-то, наверное, было у многих ребят в этой деревне. Тут места — вагон. Речка, полей много, чистый воздух. Я хочу построить его тут. Рядом с Машей. Рядом с вами, Надежда Сергеевна, если, конечно, позволите нам всем остаться где-то поблизости от вас…

За столом повисает тишина, которую нарушает только тихое звяканье вилки — это тетя Валя, сидящая за столом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств, а потом смущенно поднимает и делает вид, что ничего не произошло.

Мама долго смотрит то на одного, то на другого, будто взвешивает каждое сказанное слово на невидимых весах.

— А если поссоритесь? — спрашивает она наконец, и в ее голосе слышна не столько злость, сколько искренняя, материнская тревога. — Двое мужчин рано или поздно передерутся из-за одной женщины, так уж заведено природой, я много таких историй повидала на своем веку.

— Мы уже проверили, — вдруг подает голос Маша, до этого сидевшая ни жива ни мертва, теребя край скатерти. — В первую же неделю. Подрались из-за меня с местными, а потом сами сели и по-честному поговорили друг с другом обо всем. И решили, что дружба важнее ревности. Мам, они друг друга знают с самого детства. Это не соперники. Это… — она задумывается, подбирая правильное слово, — это как два брата, которые вдруг оба влюбились в одну девушку и решили, что делить меня — не позорно и не стыдно, а просто честно по отношению ко всем нам троим.

Мама долго молчит, глядя на дочь с таким выражением, будто видит ее впервые — не маленькой девочкой, а взрослым человеком, способным принимать собственные, пусть и странные для окружающих решения.

— Я подумаю, — говорит она наконец, тяжело вздыхая. — Это все, что я могу сейчас обещать. Подумаю по-настоящему, без предубеждений, раз уж вы оба так серьезно…

Именно в этот момент со двора доносится гул моторов — незнакомый, дорогой, совсем не похожий на звук здешних тракторов и стареньких «жигулей». Кто-то паркует у калитки сразу две машины, и я по одному только звуку двигателей чувствую, как у меня внутри все обрывается.

— Твою ж, — тихо роняет Рома, побледнев. — Кажется, к нам гости.

Я выглядываю в окно — и вижу до боли знакомый черный автомобиль отца, а рядом с ним точно такой же дорогой внедорожник, который принадлежит отцу Ромы.