Книга Попечительница, страница 138 – Наталья Шнейдер

Для этого мира звучало грубо, но я ее прекрасно понимала. Полицейские допросы — то еще удовольствие, а завтра, учитывая неминуемые сплетни, с визитами к Лерхенам поедут даже те, кто до сих пор ее особо не жаловал вниманием. Надо написать Арсеньевой. Цербер из нее получится что надо, любопытствующим дамам я заранее сочувствовала.

К ужину Вранов спустился уже переодетым, повязка на руке скрылась под рукавом домашнего сюртука. Всем видом генерал показывал, что происшествие не стоит упоминания. На светскую болтовню, правда, его уже не хватило, так что ужин прошел в тишине. Признаться, меня это устраивало.

Инструменты я вымыла сама, никому не доверяя, отправила стерилизоваться вместе с новой партией шелка — его у меня было достаточно.

Панариций кухонной девки, кишечная инфекция, Петька, нитроглицерин, рана Вранова. Пожалуй, моя медицинская практика становится чересчур обширной для женщины этого мира.

И надо все-таки добыть журналы с заметками Пирогова о хлороформе. Он должен был указывать дозировки в своих статьях. Аппарат для наркоза здесь был довольно прост: стеклянная емкость с отходящей из нее трубкой и маской. В емкость помещалась пропитанная эфиром губка, пациент подносил к лицу маску, как только она выпадала из рук — значит, готов. С хлороформом обходились и без маски: пропитать губку или платок и постепенно подносить к лицу пациента, следя за пульсом и дыханием. Как сам врач при такой, с позволения сказать, методике, не отправлялся в нирвану? Да и терапевтическое окно хлороформа очень узкое, легко увести пациента не в наркоз, а прямиком на тот свет.

Я запретила себе думать об этом. Взялась за спицы и твердо решила, что до завтра точно никого лечить не стану. И завтра тоже.

* * *

Дорогие читатели, уезжаю в отпуск до конца месяца набираться сил. Вернусь.

Молитву Ефрема Сирина в этом году читали последний раз.

«Господи и Владыко живота моего…» Я опустилась на колени вместе со всеми, почти коснулась лбом каменного пола и поднялась, стараясь не наступить на подол. За семь недель я наловчилась делать это, не путаясь в юбках и не хватаясь за соседку. Тело прежней Анны помнило поклоны куда лучше меня, так что от меня требовалось только ему не мешать.

«Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми».

На любоначалии я спотыкалась каждый раз. Бывшей заведующей кафедрой, которая и здесь за пару месяцев прибрала к рукам приют и устроила благотворительный фонд, просить избавления от этой напасти было, пожалуй, лицемерно. Но из молитвы слов не выкинешь.

Евангелие читали по-старославянски, и я, как обычно, половину понимала, а о второй догадывалась. Вифания, женщина с алавастровым сосудом, драгоценное миро, вылитое на голову Христа. Недовольные ученики.

«Вскую труды даете жене?»

Труды? Какие еще труды? Несколько мгновений я честно пыталась сообразить, при чем тут работа, пока до меня не дошло: зачем докучаете. Что вы пристали к женщине.

А ведь ученики, если подумать, рассуждали очень здраво. Миро стоило больших денег. Продать, раздать нищим — любой попечительский совет одобрил бы. Арсеньева еще и прочитала бы той женщине нотацию о расточительстве, и я бы, пожалуй, не стала с ней спорить.

Толкований истории Вифании, наверное, наберется на целую библиотеку, и каждый вычитывает в ней свое. А что имелось в виду на самом деле, знает один Господь. За две тысячи лет представления о правильном переворачивались столько раз, что поди угадай, как восприняли случай с миром, вылитым на голову гостю те, для кого она была не священным писанием, а вчерашней новостью.