Книга Попечительница, страница 153 – Наталья Шнейдер

И выглядит она хорошо, это я отметила сразу. Лицо не одутловатое, глаза ясные, движения живые, щеки горят — но в гостиной натоплено, самовар, десяток гостей и счастье оттого, что наконец можно поговорить с кем-то, кроме тетки и горничной.

— Вот видите! — Светлана мгновенно уловила, что гроза миновала, и просияла. — И голова не болит, и ничего не болит. И вы ведь сами в среду говорили — хорошо! Сами ведь сказали, что лучше стало!

Сказала. Сто сорок на девяносто — лучше, чем сто пятьдесят на девяносто пять. Лучше — это еще не хорошо. Но слово, сказанное в разговоре с беременной, нельзя забрать обратно и снабдить сноской.

Я открыла рот, собираясь ответить, что «лучше» и «можно принимать гостей полдня» — разные вещи.

— Ну скажите же, что…

Светлана замолчала на полуслове.

Ее взгляд вдруг ушел куда-то вверх и вбок, мимо меня, мимо гостей, в угол под потолком, где не было ничего, кроме лепнины. Уголок рта дернулся, двинулся к уху, будто за него потянули невидимой ниткой.

Чашка в ее руке накренилась. Чай плеснул на голубой подол.

— Сашенька! — вскрикнула Белозерова.

Светлана не ответила. Пальцы, державшие чашку, дернулись раз, другой — мелко, часто.

Я поняла раньше, чем подумала. Тело уже двигалось само, а голова отстала на полшага, как бывает на дежурстве, когда в приемный привозят то, что ты видела сто раз и все равно надеялась сегодня не увидеть.

Нет. Только не сейчас. Только не здесь.

Чашка ударилась о ковер и покатилась. Светлану выгнуло дугой — разом, всю, от затылка до пяток. Руки свело и прижало к груди, челюсти сомкнулись с глухим стуком, лицо стало чужим, перекошенным, кресло под ней поехало назад.

Я успела раньше, чем она соскользнула на самовар.

— Помогите! — Ближайший из молодых людей у окна оторопело шагнул вперед, и я рявкнула, не выбирая выражений: — Подхватите ноги, живо! На пол!

Он подхватил. Мы опустили ее на ковер, прочь от самовара и от острого угла столика. Светлана была твердой, как доска, и ужасающе тяжелой. Дыхание остановилось, губы стремительно наливались синевой.

А потом ее затрясло.

Не держать. Ни в коем случае не держать. Или пациентку травмируешь, или себе пальцы переломаешь.

Прежде чем голова Светланы успела удариться о ковер второй раз, я сдернула с кресла подушку и подложила. Ногой отодвинула столик — на ковер посыпались ложечки. Повернуть. На левый бок, чтобы матка не давила на сосуды, а слюна и рвота, если будет, не пошли в легкие. Насколько позволит судорога, ни в коем случае не через силу.

Я считала про себя. Десять. Двадцать. Изо рта у Светланы пошла розовая пена: прикусила кончик языка. Ничего страшного.

— Ложку! — завопил кто-то над головой. — Ложку ей в зубы, а то язык откусит!

Чья-то рука с серебряной чайной ложкой нырнула к лицу Светланы. Я перехватила запястье, не глядя, чье оно.

— Нет! Ничего ей в рот не совать. Зубы сломаете, а осколки она вдохнет.

Язык при судорогах не откусывают.

Тридцать. Сорок. Если бы я не считала, думала бы, что прошла вечность. Вокруг кричали. Кто-то молился вслух, сбиваясь и начиная сначала. Кто-то требовал воды, кто-то — нюхательной соли, какая-то дама рыдала в голос. Укатившаяся под кресло чашка позвякивала о ножку, когда Светлану встряхивало.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Толчки стали реже. Слабее. Я не отнимала руки от ее плеча, чувствуя, как уходит из мышц страшная каменная сила. Подняла голову: