Книга Попечительница, страница 18 – Наталья Шнейдер

Гипс начал теплеть.

— Греет, — открыл глаза Петька.

— Главное, чтобы не жгло, — сказала я.

Поверхность под моими руками постепенно твердела.

Я снова проверила пульс. Прощупывается отчетливо и не пропадает. Слишком частый — что совершенно понятно, учитывая все обстоятельства. И ладонь стала нормальной, розовой. Я выдернула из платья булавку, кольнула подушечку пальца.

— Ай! — Петька дернулся.

Я выдохнула и медленно осела на стул.

— Петьку унести можно? — спросил Лука.

— Пока нет. До доктора точно нет.

Тем более что надо смотреть на пальцы и проверять пульс.

— А доктор еще нужен? — спросила смотрительница.

Да чтоб я знала! В теории — нужен. Проверить пульс, цвет, чувствительность, не давит ли повязка, не нарастает ли отек. Удостовериться, что я не устроила ятрогенное осложнение. А вот правильно ли встали отломки… как он это проверит без рентгена? Руками, глазами и молитвой?

— Сюда, милостивец, — раздался из сеней голос Игната.

Уставшее, слишком бледное лицо, бледные — коллеге бы проверить гемоглобин — тонкие губы, усы, завитые на кончиках. Генрих Иоганнович, городской доктор, поклонился мне, и мне пришлось встать со стула, чтобы вернуть ему поклон. Колени не держали, как будто я воз кирпичей разгрузила.

— Что это? — вопросил доктор, ошарашенно глядя на гипс.

В этих двух коротких словах немецкий акцент, в памяти прежней Анны едва слышный, прозвучал удивительно отчетливо.

— Гипсовая лангета.

Я вдруг поняла, что не помню, в каком году Пирогов начал активно использовать гипсовые повязки. Простите, Николай Иванович. Совершенно не собиралась отнимать у вас пальму первенства, так уж вышло.

— Зачем это на руке ребенка?

— Чтобы кости снова не сместились.

Генрих Иоганнович медленно перевел взгляд с повязки на меня.

— Снова?

Вот и все. Приехали.

— Петька упал с телеги. Предплечье было изогнуто, один из концов кости выпирал под кожей. Кожа над ним побелела и натянулась так, что могла лопнуть. Кисть тоже была белая и холодная. Пульс сначала едва прощупывался, только на локтевой… со стороны мизинца. — поправилась я. — Потом исчез. Пальцами мальчик не двигал и не чувствовал ни прикосновений, ни уколов.

Пока я говорила, лицо доктора становилось все более неподвижным.

— И что вы сделали?

— Вправила перелом.

— Вы… — Он задохнулся. — Вы могли… Снимите немедленно это сооружение, я должен убедиться, что вы не…

Он добавил пару слов по-немецки, в последний момент понизив голос до едва слышимого. Я сделала вид, будто не поняла.

— Я могу размотать бинт, — предложила я. — Но я бы очень не хотела, чтобы вы убирали фиксацию. Да, я могла травмировать ткани… в смысле, повредить мышцы вокруг костей, когда сопоставляла… выправляла отломки. Если вы позволите, я могу показать, что делала, на вашей руке. Возможно, после этого вы передумаете. По крайней мере поймете, что я не дергала наугад.

Генрих Иоганнович снял пальто и передал его Игнату. По всему выходило, что быстро уехать он уже не рассчитывал.

Он пощупал Петьке пульс. Внимательно осмотрел кожу там, где она была видна. Потом сравнил обе руки, потрогал ногти, подушечки пальцев.

— Сожми мою руку.

Петька послушно шевельнул пальцами.

— Сильнее.

— Больно.

— Здесь чувствуешь?

Он коснулся мизинца.

— Чувствую.

— А здесь?

— Тоже.