Книга Тени Гонконга, страница 113 – Кристен Лэш

Это мой шанс произнести вслух все, что я написала, все извинения, высказать всю боль и неловкие благопожелания, но у нас с Дядей не такие отношения. Много лет мы разговаривали только об искусстве и только в технических терминах. У Дяди свой метод обучения – он будто надевает на тебя ярмо. Один раз Дядя сказал, что я никогда не сравнюсь в живописном мастерстве с ма, но это не моя вина. Из его уст это прозвучало почти как похвала.

Велите мне остаться, молча прошу его я.

Велите мне остаться, и, может, я останусь.

Но Дядя этого не делает. Он что-то бурчит и закрывает дверь у меня перед носом.

Вот и все прощание, другого у нас не будет.

Когда-то я думала, что ма от него убежала, но, наверное, она просто ушла – не думаю, что он бы за ней погнался. Если Дядю что-то и волнует, если у него и есть что-то в душе, он все это закрасил.

По моим новым документам мы с Максом троюродные брат и сестра – хотя вообще-то никому нет дела до людей, которые хотят в зону, а не из зоны. Хункоу и раньше был переполнен местными китайцами, японскими и русскими, а потом сюда еще и приехали «беженцы без гражданства», и теперь, когда я хожу по узким местным улицам, белье на веревках у меня над головой развешано так плотно, что день кажется ночью. У кого-то есть работа вне зоны, но моя жизнь съежилась до этих нескольких улиц.

Я пять лет жила в больших домах во Французской концессии и успела забыть, каково это, когда слишком много людей и слишком мало места.

Мы с Максом теперь живем в небольшом домике в проулке, а с нами еще несколько европейских семей. У нас одна комната на двоих, мы спим на соломенных тюфяках и мерзнем под еле ощутимыми тонкими хлопковыми одеялами. Тут нет ни туалета, ни электричества, а мыться можно только в общественной бане по соседству, там есть душевые. В качестве туалета у нас ведра, а чтобы уединиться – только грязная фанерная перегородка, которую нам отдала пара сверху. Наверное, они нас пожалели. Еду мы готовим на плитке – хотя еда эта очень сомнительная: рис и чечевица из магазинчика на углу в основном состоят из птичьего корма и мелких камешков. Рядом с нами спокойно живут стаи тараканов; часто, когда я сижу на общей кухне и рисую, они бегают у меня по ногам.

Однажды ночью мне кажется, что Макс спит, но он вдруг говорит:

— Мей, ты скучаешь по своей прежней жизни?

Я не знаю, про какую прежнюю жизнь он говорит. Про ту, с которой все началось, с ма, па и сестрами? Про жизнь у Дяди? Или про жизнь у Джорджа Мэйденхэйра, такую короткую, что она кажется сном? А может, он имеет в виду все сразу. До настоящего момента.

Я уже написала несколько писем Джорджу, но он не ответил. А может, ответил, но японская администрация читает письма и рвет их.

— Если скучать в смысле хотеть вернуть ее, то нет. – Я поворачиваюсь на бок лицом к нему, но Макс смотрит в потолок. Я задаю вопрос, который уже давно свербит у меня внутри: – А ты скучаешь по ясновидению, Макс? В смысле по тому, чтобы заглядывать в будущее других людей, не твое собственное.

— Мне лучше живется без ясновидения, – говорит он. – Счастливее.

А как же твоя бабушка? Как же стремление стать великим мастером?

Тут Макс тоже поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза у него спокойные, но ярко блестят.