Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 90 – Полина Раевская

Он с усмешкой качает головой и разводит руками, а у меня внутри все сжимается от того, сколько горечи в этом коротком жесте.

— Все накрылось, когда я решил под конец отпуска съездить домой. Меня, само собой, понесло на нашу площадку к пацанам. Тем более, мой дружбан к тому времени вроде как перебесился, предложил мировую и покидать мяч в кольцо. Ну я подумал — а че нет? Контрактом, конечно, запрещено впрягаться в травмоопасные ситуации, но я ведь с детства тут двадцать четыре на семь мяч гонял, что могло случиться?

Тимур замолкает, и я вижу, как на его скулах играют желваки, а кадык дергается, словно эти воспоминания до сих пор причиняют боль.

— Короче, проебался я и чуть не остался инвалидом, когда эта сука вышибла меня, сделав подсечку. Честно, даже не понял, что произошло, помню только адскую боль, от которой в глазах темнело, и лицо этого мудилы сверху. Он смотрел на меня, корчил обеспокоенный вид, суетился больше всех, но я эту его сучью радость чувствовал каждым нервом.

У меня мурашки бегут по коже от звенящей в его голосе ярости и всего произошедшего, а внутри все сжимается в тугой узел, когда он, будто взяв себя в руки, буднично перечисляет:

— Дальше были самые хреновые полгода в моей жизни: реабилитация, разбирательства и суды. Отец рвал и метал, добиваясь, чтобы ушлепка посадили. Но преднамеренность сложно доказать, как и просчитать все убытки в таком деле. Мне выплатили положенную страховку, этому уроду присудили условку и компенсацию, которой можно было подтереть зад на фоне всего, что я терял. Со мной разорвали контракт, когда стало понятно, что суставу хана, и я не смогу вернуть ему былую подвижность. Тогда-то и сорвало крышу окончательно. Я ведь до последнего надеялся, что пусть пойду на понижение, но смогу играть на профессиональном уровне, что это просто временная херня, что я восстановлюсь, наверстаю упущенное, и все будет хорошо, — он смеется, но этот смех ломаный, злой, отдающийся тупой болью под ребрами, особенно, когда он тихо выдыхает. — Детские мечты наивного дурачка.

Я смотрю на него и с сожалением представляю, каково это — когда на взлете подрезают крылья в таком шатком возрасте, еще и так предательски нелепо из-за жалкого, раздутого эго какой-то тупой скотины.

Это же столько лет труда, ограничений, ресурсов коту под хвост! Некоторые вон два года на ЕГЭ убьют и потом с моста прыгают, а тут с детства, считай, вся жизнь заточена под одну, конкретную задачу, и такой крах у самой цели — так и с ума сойти недолго. Я бы точно сошла, если бы какая-то сука подпортила мне под конец учебы мой красный диплом, на который я коряжилась шесть гребанных лет.

Тимур с шумом выдыхает, а я, глядя на его затылок, понимаю, что не знаю, что сказать. Никакие слова не подходят: ни привычное «мне жаль», ни заверения, что все будет хорошо и жизнь на этом не заканчивается, даже злость на того ублюдка, который разрушил ему карьеру, кажется сейчас какой-то бессмысленной. Прошлое все равно уже не переписать. Остается только тишина и она почему-то кажется правильнее любых слов. Но мне все равно хочется сделать хоть что-нибудь — поддержать, показать, что мне не все равно, и хоть мы и знакомы всего ничего, и наши отношения довольно странные, а внутри все равно ноет и сжимается, отдаваясь тупой болью от того, что ему пришлось так рано сломаться об предательство и уже в семнадцать лет полностью переформатировать свою жизнь.