Книга Свадьба бывшего, страница 147 – Ольга Слободская

— Я знаю.

— Где этот Андрей живёт?

Я засмеялась. Громко, на всю палубу, так, что студенты с гитарой обернулись.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

— Я не ревную.

— Ты ревнуешь к человеку, которого видела один раз, у моего агентства, с кофе. И к человеку, которого не видела никогда. Ты спросил, где он живёт. Ты никогда не спрашиваешь.

Он помолчал.

— Ревную, — признался он. — Ты довольна?

— Очень.

— А у тебя? — Он посмотрел на меня. — Ты ревновала? Когда видела меня с Алиной?

Я подумала. Честно.

— На дегустации, — сказала я. — Когда она тебе губы вытерла пальцем. От соуса. Я чуть ручку не сломала. И когда она мне сказала про кофе с корицей. Что ты ей варишь. Что это она тебя научила. Я застёгивала ей двадцать третью пуговицу и хотела её задушить. Её же платьем.

— Я ей ничего не говорил про турку, — сказал Макс. — Я сделал вид, что учусь. Турка у меня в коробке. Медная. С Мытного рынка. Я её семь лет храню. Под медведем лежала.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.

— Привези её, — сказала я. — Завтра.

— Привезу.

Студенты на другом конце палубы запели что-то под гитару, громко и фальшиво. Потом динамики на палубе ожили и заиграли музыку, какую-то старую эстраду, и капитан снизу крикнул в рупор, что танцы до полуночи, а после полуночи музыку выключат, потому что жалуются жители Бора.

Мы не танцевали. Мы сидели и разговаривали. О его отце, о том, как он умер, и как Макс узнал об этом на Ямале через месяц, и не поехал на похороны, потому что вахта, и как до сих пор не может себе этого простить. О моей маме, которая двадцать лет гордилась тем, что ни разу ни о чём не попросила моего отца. О том, что мы оба выросли с одной и той же болезнью. Он не спрашивал второй раз. Я не просила. Мы оба думали, что это гордость, а это был страх.

— Ты боишься? — спросил он. — Сейчас?

— Да.

— Чего?

Я смотрела на воду. «Чайка» шла под мостом, и над нами, высоко, гудели машины, и мост дрожал, и в этой дрожи было что-то знакомое.

— Я боюсь, что однажды кто-нибудь опять что-нибудь скажет, — сказала я. — Тебе про меня. Что-нибудь страшное. И ты поверишь. И уйдёшь. И я опять буду сидеть на ступеньке.

Он долго молчал.

— Тогда я спрошу, — сказал он. — Тебя. Не их. Тебя. Один раз, два, три. Сколько надо. Пока не услышу правду. Я больше никогда не поверю никому про тебя, пока не спрошу тебя.

— А если я опять совру? Как тогда? По глупости? От страха?

— Тогда я спрошу ещё раз, — сказал он. — Кать. Я понял одну вещь. Ты тогда не мне соврала. Ты соврала, потому что тебе было стыдно. А я этого не услышал, потому что слушал только слова. Я больше не буду слушать только слова. Я буду смотреть на тебя. Ты не умеешь врать лицом. Никогда не умела.

Я повернулась к нему.

— А ты чего боишься?

Он подумал.

— Что ты не простишь, — сказал он. — Не меня. Себя. Что будешь всю жизнь вспоминать «у Альки» и думать, что это ты всё разрушила. Ты не разрушила. Это не ты. Это она. И я. Я ушёл. Я не открыл дверь. Это мой грех, не твой.

Я молчала. По щекам текло, и ветер их тут же высушивал.

В полночь капитан выключил музыку. Студенты захлопали и закричали «ещё», но капитан был непреклонен. Стало тихо. Только гудел мотор и плескала вода за кормой. Огни Нижнего плыли мимо, отражаясь в чёрной Волге.

Макс встал. Протянул мне руку.