Книга Свадьба бывшего, страница 154 – Ольга Слободская

— Видишь, — сказала Зоя Петровна, когда привезла меня сюда первый раз, в марте, по льду ещё. — «Откос» есть. Только оттуда. Издалека. Как и надо.

Я стояла в комнате на втором этаже, у зеркала в старой деревянной раме с облезлой позолотой, и смотрела на себя. Платье было простое. Шёлковое, цвета слоновой кости, без пышности, с длинными рукавами из тонкого кружева и с открытой спиной. Без пуговиц. Совсем. На спине была только тонкая лента, завязанная бантом. Я сама так попросила. Это было единственное, что я попросила. Без пуговиц.

Элеонора Марковна, которая шила его в «Белом шифоне» три месяца, на последней примерке посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Без пуговиц. Правильно. Хватит с вас пуговиц». И я поняла, что она всё-таки помнила. С самого начала.

В ушах у меня были серьги. Гранатовые, тёмные, как вишнёвое варенье, в старом червонном золоте, с тугими замочками, которые цеплялись за волосы. Вера Павловна отдала их мне в тот вечер, двадцатого июля, на кухне на Белинского, достав из шкатулки, из бархатной коробочки. Она сказала: «Это не мне, Катенька. Это вам. Я семь лет ждала». И я надела их тогда же, у зеркала в коридоре, и повернулась к ней, и спросила: «Ну как?» А она сказала: «Как на тебя делали». Слово в слово, как семь лет назад.

На безымянном пальце у меня было кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, под серьги. То самое, из коробки на антресолях, из-под зимних сапог. Я достала его в ту ночь, когда Макс второй раз спросил меня на ступеньке, и показала ему. Он долго смотрел на него, а потом сказал: «Ты его не вернула». Я сказала: «Не смогла». Он надел его мне сам, как тогда, у стрелки. Только не в кармане куртки, а просто так, на кухне, при свете.

Замочки были тугие. Я застёгивала их сама, перед зеркалом, ругаясь вполголоса.

В дверь постучали. Три раза, костяшками.

— Нельзя, — сказала Зоя Петровна, загораживая дверь. — Жениху до церемонии нельзя. Примета.

— Это не жених, — сказал из-за двери голос. — Это я.

Зоя Петровна открыла.

В дверях стоял Миша. Семь лет, первый «А» позади, Ольга Николаевна с длинными ногтями его хвалит, только с русским беда, потому что «карпус» и «склаточка». В тёмно-синем костюме, маленьком, точной копией Максова, который сшили в том же ателье, с белой рубашкой и с бабочкой, синей, в белых медведях. Он выбрал её сам. Волосы ему пригладили водой, но вихор всё равно стоял.

Он посмотрел на меня и замер.

— Мам, — сказал он. — Ты как принцесса. Только без короны.

— Спасибо, зайчик.

— Папа сказал передать, что он готов. И что он волнуется. И что, если ты передумала, то ещё не поздно, но лучше не передумывай.

Я засмеялась.

— Скажи папе, что я не передумала.

— Скажу. — Он помолчал, глядя на меня. Потом подошёл, осторожно, чтобы не помять платье, и обнял меня за талию, и уткнулся носом мне в живот. — Мам. А у тебя сегодня вторая минута будет?

— Какая вторая минута?

— Ну. Ты всегда плачешь на второй минуте. Бабушка Вера сказала. Когда танцуют. Ты будешь сегодня плакать?

— Наверное, буду.

— Это ничего, — сказал Миша серьёзно. — Это от счастья. Бабушка Вера сказала, это у тебя от дедушки.

Я посмотрела на него.

— От какого дедушки?

— От твоего папы. Дедушки Серёжи. Он тоже плачет. Он вчера плакал, когда меня увидел. Бабушка Вера сказала, это у вас семейное.