Книга Свадьба бывшего, страница 56 – Ольга Слободская

Я смотрела на воду, как сказал Семёныч. Макс смотрел на воду. Мы молчали. Между нами было три метра, и над нами взрывались маленькие пробные солнца, и в их свете я видела краем глаза его профиль, то золотой, то красный, то белый.

Это было как в кино, и я это понимала, и злилась на себя за то, что понимаю. Пустая терраса, ночь, Волга, салют, бывший рядом. Если бы такое случилось с клиенткой, я бы сказала ей, что это слишком красиво, чтобы быть правдой, и что лучше уйти домой. Я не уходила.

— Ты помнишь «Чайку»? — спросил Макс вдруг, не поворачиваясь. — Пароход.

Я помнила. Это был первый год. Он повёл меня на ночную прогулку на старом теплоходе «Чайка», который ходил от Речного вокзала до Бора и обратно, и посреди реки на палубе вдруг погас свет, сломалось что-то, и все пассажиры заохали, а над Волгой в это время был салют, чей-то, свадебный, наверное, с того самого берега, где мы сейчас стояли. И мы смотрели его в темноте, с середины реки, и он стоял сзади и держал меня, а я положила голову ему на плечо.

— Не помню, — сказала я.

Он помолчал.

— Ты врёшь, — сказал он. — Ты всегда врёшь, когда говоришь быстро.

— Я не вру.

— Ты тогда сказала, что это лучший салют в твоей жизни. А это был чужой. Ты сказала, что чужие салюты лучше, потому что за них не надо платить.

Я засмеялась, не удержалась. Я правда так сказала. Я была тогда ассистентом с зарплатой пятнадцать тысяч, и чужие салюты были единственными, которые я могла себе позволить.

Он повернулся. Посмотрел на меня. И я увидела, что он тоже улыбается, впервые за всё время, что мы встречались в этом месяце, не той сухой усмешкой через нос, а настоящей улыбкой, которую я помнила и которую запретила себе помнить. И улыбка эта тут же исчезла, как будто он сам себя поймал на чём-то запрещённом.

Последний залп был большой, разноцветный, с треском и с серебряными хвостами, которые падали в воду медленно, как снег. А потом грянул гром. Настоящий. Прямо над головой, так, что я вздрогнула и вцепилась в перила, и следом за громом, без всякого перехода, хлынул дождь.

Не капли. Стена. Как будто кто-то перевернул над усадьбой ведро размером с Волгу.

Семёныч заорал матом и кинулся накрывать свои ящики брезентом. Мы с Максом побежали к двери в Белый зал, и пока бежали эти пять метров, промокли насквозь. Я влетела в зал и остановилась, и с меня текло, с волос, с рубашки, с юбки, и на паркете вокруг моих кроссовок быстро натекала лужа. Макс влетел следом, тоже мокрый до нитки, с каской в руке, и встал рядом, и мы стояли в полутёмном зале, в полосах уличного света, мокрые, задыхающиеся, и смотрели друг на друга.

А потом я начала смеяться. Я не знаю почему. Это было не смешно. Может, нервы. Я стояла мокрая насквозь посреди Белого зала, где через восемнадцать дней он женится на другой, и хохотала, держась за спинку стула, и не могла остановиться. И он смотрел на меня, и у него дрогнули губы, и он тоже засмеялся, коротко, будто против воли, и отвернулся.

Семёныч ввалился в зал, мокрый, с акт-листом в прозрачном файле.

— Подписывай, жених, — сказал он. — Всё видел? Всё понравилось?

Макс подписал, не глядя, прямо на файле, и ручка прорвала мокрую бумагу.

— Ну и ладно, — сказал Семёныч. — Сойдёт. Я поехал, пока ящики не утонули. Двадцать первого будет красиво, обещаю. Если не будет дождя.