Книга Некроманты Поляриса. Дилогия, страница 45 – Маргарита Блинова

Понятное дело, я восприняла отказ как третий звонок в театре, дождалась, пока занавес откроется, и дала самое лучшее представление в своей жизни.

Ох, что это был за скандал…

Без ложной скромности, если бы где-то в мире проходил конкурс на звание «Самая грандиозная истерика», то мы с Азрой унесли бы гран-при!

Где-то минут через десять полицейские, все как один холостые парни, наконец дошли до мысли, что природа не просто так обделила женщин физической силой. Взамен нежному полу был преподнесен талант психологического насилия над хрупкой мужской психикой, именуемый в обиходе «выносить мозг».

— Пожалуйста… — трагический всхлип. — Я должна его увидеть и убедиться, что с Данте все в порядке… — сорваться на тихий плач. — У него такое слабое здоровье, а в камере сквозняки и ортопедически неправильные кровати… — И резкий переход на крик. — Вы не имеете права!!! Я знаю законы! И они на моей стороне!

Через двадцать минут я уже гулко сморкалась в кабинете Хватко, а тот тоскливо взирал то на мое заплаканное личико, то на подозрительный казан, стоящий на коленях, и думал «твою ж мать…»

— Данте такой внимательный и добрый, — лепетала я, комкая мокрый от слез платочек. — В четыре года он воскресил мертвую птичку… Кто ж знал, что этот неблагодарный птеродактиль смоется в неизвестном направлении!.. Что говорите? У фермеров козы пропадают? Это не наш. Это мы не при чем. Это еще доказать надо!

Сочувствующие Хватко полицейские вынужденно толпились в коридоре, готовые прийти на помощь и выставить психованную дамочку по первому невербальному жесту начальника. Но пока тот внимал мне с напускным интересом и даже не перебивал, пока я несла откровенный бред.

— А в пятнадцать лет Данте пошел на школьную экскурсию в музей, да-да, он ходил в обычную школу, не надо делать таких удивленных глаз. Лучше запишите, что никто не умер, пока мой Данте учился. Пишите, пишите! Это, можно сказать, свидетельские показания… — Всхлип, стон, бряцанье казаном. — Так вот, пошел Данте на экскурсию и проникся состраданием к мертвому дракончику. Вы видели Спайка? А вы в окошко посмотрите, я его вон к тому тополю привязала. Видите?! Видите?! Это же такая образина! А доброе сердце Данте увидело в чудовище дружелюбного зверя и воскресило… Пожалуйста, — трагический всхлип и взгляд голодного барбоса, клянчащего с праздничного стола кость. — Я ведь не прошу многого. Просто убедиться, что Данте в порядке…

Хватко стойко перенес взгляд, истерику и сказочки о Данте, и голосом медленным, как бюрократические проволочки, произнес:

— А так ли хорошо вы знаете человека, с которым планируете долго и счастливо засыпать и просыпаться?

Вопрос поставил в такой тупик, что я даже перестала играть в истерику и уставилась на собеседника. Тот до боли напоминал хорька с честно купленным дипломом по философии в кармане пушистой шкуры. Маленькие глазки зорко контролировали полет пылинок в лучах солнца.

Глубокая сеточка морщин залегла на лбу и между бровей, как это часто происходит, когда подолгу смотришь на кого-то с плохо скрываемым подозрением. Что поделать, издержки профессии.

— В этом кабинете, — следователь картинно обвел помещение рукой, — ежедневно появляются матери, жены, сестры, друзья и другие родственники, которые утверждают, что подозреваемый не мог этого сделать. Кто угодно, но не он. Он добрый, он хороший. Но правда в том, что мы сами до конца не знаем, на что способны, что уж говорить про других.