Книга Любимый человек, страница 56 – Юлия Устинова

Мама снова звонит. И мне приходится ответить.

— Дима… Димочка… Папа умер, — я не узнаю ее голос.

Приходится взглянуть на экран, чтобы удостовериться, что звонит мама, и я ничего не перепутал — Дима? Ты слышишь? Дима?!

— Как… умер…. — я вскакиваю с лавки, находясь в каком-то липком оцепенение. — Как умер? В смысле?

— Я поливала, он дома телевизор смотрел. Потом захожу, он в кресле… Я в скорую звонить, они быстро приехали. А он уже… Инфаркт, наверное. Они толком ничего не сказали. Бросил меня Семочка мой… Как же я теперь буду, Дима?

Я моргаю несколько раз и никак не могу осмыслить слова матери.

Инфаркт…

Но не все же умирают от инфаркта… Она что-то не так поняла.

Он не может умереть.

Но он умер.

Его нет.

Моего отца.

А мама продолжает говорить о каких-то странных вещах, вроде того, что его увезли босиком и без рубашки, и он там теперь замерзнет. И я понимаю, что она не в себе.

Требуется большое усилие, чтобы просто нормально вздохнуть.

— Мам… — перебиваю ее. — Где он сейчас?

— В горбольницу повезли.

— Ты сама как?

— Ну а как я?

— Мам… — я не знаю, что сказать, меня словно куполом накрыло. Схватившись за лицо, начинаю ходить взад-вперед вдоль клумбы. — Слушай меня, я возвращаюсь. Днем буду дома, самое позднее — к вечеру. Я тебе позвоню, ладно? Держись, мам.

— Хорошо, Димочка… — всхлипывает мать. — Надо же людям позвонить… Заказать…

Она снова начинает тараторить и суетиться.

— Мам, я приеду и сам все сделаю, — обещаю ей. — Ты там одна?

— Конечно одна… Сема-то… — она громко стонет в трубку.

Я прочищаю горло.

— Ладно, — зажмурившись, медленно киваю. — Мам, держись, слышишь? Я приеду, мы все сделаем, как надо. Только держись, мам.

Сбросив вызов, я звоню своему давнему приятелю — Мишке Теплову. Наши родители — соседи. Объяснив ситуацию, спрашиваю номер его матери, и к тому моменту, как дозваниваюсь до нее, выясняется, что она уже в курсе про отца — видела скорую. Тогда я прошу ее заглянуть к маме, по возможности, побыть с ней.

Затем сажусь на скамейку в каком-то сквере. У меня такое ощущение, что нужно куда-то бежать, что-то делать, но ноги не идут. Неподалеку отдыхает компания. Я прошу у парня закурить, хотя сто лет к сигаретам не притрагивался, а потом ловлю себя на том, что пялюсь в экран телефона и пытаюсь найти в журнале звонков дату нашего последнего с отцом разговора.

Это было третьего июля.

Мелькает дурацкая мысль, хочется набрать его. Руки-суки трясутся.

А вдруг мама что-то перепутала?

Парни на соседней скамейке галдят, громко ржут, посылают друг друга. Их смех и маты отрезвляют меня. Я начинаю злиться, потому что не понимаю, как такое возможно, что кто-то стоит рядом и смеется, когда у меня отец умер. Они, что тупые?

Так я втыкаю еще минут двадцать, а потом иду назад к Лене и детям. Меня не волнует, что недавно Лена выгнала меня из своей квартиры. Сейчас меня уже ничего волнует, и даже стало как-то легче. Как будто бы до звонка мамы между нами и не было ничего.

— Дима, мне так жаль, — Лена встречает меня на пороге печальная, но спокойная.

— Ты знаешь? — догадываюсь я.

Я захожу в квартиру.

— Мне мама только что звонила, — объясняет Лена, закрывая дверь. — Как Ирина Ивановна?

Я пожимаю плечами, прислонившись спиной к стене. Напротив меня располагается длинное узкое зеркало — в нем я сам на себя не похож.