Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 27 – Сусанна Ткаченко

— Знаете, что меня больше всего удивляет? — говорит он наконец, не оборачиваясь. — Не цифры. Не стратегия. А то, что вы это сделали за неделю. Без команды, без бюджета, без опыта. За неделю.

— У меня была мотивация, — отвечаю.

— Злость?

— Свобода.

Он оборачивается. Смотрит. И я снова вижу тот взгляд — цепкий, испытующий, только теперь в нём есть что-то ещё. Что-то тёплое. Как будто за стеклянной стеной его профессионального цинизма кто-то зажёг свечку.

— Я беру вас на работу, — говорит Громов. — Должность — советник по стратегическому развитию медианаправления. Это не директор по маркетингу, не пугайтесь.

— Я и в прошлый раз не претендовала на директора, — напоминаю. — Это вы придумали.

— Я помню. Зарплата — на первый месяц ниже рынка, честно предупреждаю. Испытательный срок — три месяца. Если за три месяца вы покажете хотя бы половину того, что пообещали в этой презентации, пересмотрим условия. Если нет — разойдёмся. Справедливо?

— Справедливо.

— И ещё одно.

Он делает шаг ко мне. Один шаг, но расстояние между нами вдруг становится другим. Не деловым. Не нейтральным. Я чувствую его одеколон — не древесный, как у Саши, а что-то другое, с нотой кожи и дыма. Запах, в котором нет ничего знакомого, и поэтому он звучит как чистая страница.

— Вы отказались от денег за интервью, — говорит Громов тихо. — Отказались от мужа, который, я уверен, предлагал всё замять. Пришли сюда в пиджаке, который стоит дешевле, чем мой галстук. И сделали лучшую презентацию, которую я видел за последний год. Кто вы, Анна Сорокина?

— Женщина, которая наконец-то узнаёт ответ на этот вопрос, — отвечаю я и ловлю себя на том, что голос стал тише.

Он стоит близко. Слишком близко. Я вижу мелкие морщинки у его глаз — не старость, а след от привычки щуриться. Вижу, как серые радужки становятся темнее по краю. Вижу, как он едва заметно опускает взгляд на мои губы — на одну секунду, не больше — и возвращает обратно.

Мне сорок пять лет. Я вчера ходила к адвокату по бракоразводному процессу. У меня болит сердце от утраты. Я не должна, не имею права, не могу…

— Вам идёт этот пиджак, — говорит Виктор Громов, и полуусмешка возвращается на его лицо. Но она другая. Мягче. Теплее. — Больше, чем тот пуховик.

— Мамин пуховик — это классика, — отвечаю я, и уголки моих губ предательски ползут вверх. — Вы просто не понимаете высокую моду.

Он смеётся. Негромко, коротко, но по-настоящему. Не так, как на фотографиях в коридоре — для камеры, для публики. А так, как смеются, когда действительно смешно и когда рядом человек, с которым хочется смеяться.

— Выходите на работу в понедельник, — говорит он, возвращая деловой тон. Но глаза не успевают переключиться. В них всё ещё горит огонёк. — Секретарь оформит пропуск. Рабочее место — на этом этаже.

— Двадцать третий?

— У вас возражения?

— Ни одного.

Я забираю флешку, иду к двери. На пороге останавливаюсь. Не оборачиваясь, говорю:

— Виктор Андреевич. Спасибо. За шанс.

— Анна.

— Да?

Пауза.

— Не опаздывайте в понедельник.

Выхожу. Коридор. Лифт. Зеркальные стены. Моё отражение — женщина в дешёвом пиджаке с горящими глазами и идиотской улыбкой, которую невозможно согнать с лица.

Достаю телефон. Звоню маме.

— Мам. У меня есть работа.

Молчание. Потом — тихий всхлип. И мамин голос, дрожащий и счастливый: