Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 40 – Сусанна Ткаченко

Хватит, Громов. В сторону сантименты!

Но губы сами складываются в улыбку.

Год спустя

Время пролетает со скоростью бешеного поезда. Я разведёнка уже целый год. Сижу на подоконнике своей квартиры — не той, что снимала у тёти Вали, а другой, новой, купленной на мои деньги — и смотрю на город. Третий этаж, двушка в тихом центре, окна во двор с детской площадкой. Не четыреста квадратов, не мраморные ванные, не хрустальные люстры. Шестьдесят два метра, обычная плитка, светильники из масс-маркета. Зато — моё. Каждый метр, каждый светильник, каждая чашка на кухонной полке.

За окном — апрель. Деревья ещё голые, но почки уже набухли — того и гляди лопнут. В прошлой жизни апрель означал: заказать ландшафтного дизайнера на стрижку газона и окультуривание клумб, просмотреть весеннюю коллекцию штор, проверить систему полива. Сейчас апрель означает: открыть окно и дышать.

Я дышу.

В кухне пищит таймер — пирог. Яблочный, по бабушкиному рецепту. Через час придут дети: Егор и Милена. Воскресный обед — наша новая традиция. Не каждое воскресенье, нет. У Егора учёба, подработка, друзья. У Милены тоже своя жизнь, которую она наконец-то учится строить сама. Но два-три раза в месяц они приходят. Вместе или по отдельности. Садятся за мой маленький стол, едят пирог, рассказывают. И я слушаю. Просто слушаю.

Милена за этот год изменилась так, что иногда я не узнаю собственную дочь. Не внешне — внешне она всё та же красавица с моими скулами и Сашиным упрямым подбородком. Но что-то внутри сдвинулось. Она устроилась на работу и даже не консультантом в магазин косметики, а младшим менеджером в ивент-агентство. Зарплата маленькая, начальница вредная, клиенты капризные. Милена звонит мне после каждого тяжёлого дня и жалуется, подробно и эмоционально, как никогда не жаловалась раньше. Раньше она не жаловалась — она требовала. «Папа, купи». «Мама, реши». Сейчас — «мам, представляешь, клиент хочет живого медведя на свадьбу, а бюджет — двести тысяч, я ему говорю: за двести тысяч будет плюшевый, а он мне…» И я слушаю, и смеюсь, и что-то советую, и мне так хорошо от этих разговоров, что потом я сижу с телефоном в руке и улыбаюсь в стену, как дура.

Домработницу она так и не нашла. Убирается сама. Криво, медленно, с проклятиями в адрес пыли, которая «берётся из ниоткуда, это заговор!», но убирается. И я горжусь ею за это больше, чем гордилась бы за красный диплом.

Егор. С Егором сложнее. И проще одновременно.

Он съехал от Саши четыре месяца назад. Позвонил мне вечером, голос глухой, злой.

— Мам. Можно я у тебя поживу? Временно.

— Конечно. Что случилось?

Он рассказал не сразу — через два дня, когда отоспался, отъелся моими сырниками и немного оттаял. Мы сидели в кухне, он крутил в руках чашку и говорил, глядя в стол.

— Помнишь Сьело? Домработницу, которую отец называл Светой?

— Конечно. Я ещё не в том возрасте, когда начинаются провалы в памяти.

— Папа… он с ней теперь. Ну, в смысле… вместе.

Я молчала. Ждала.

— Я увидел случайно. Как-то проснулся раньше обычного, вышел из комнаты, а она… из вашей… из его спальни выходит. — Егор запнулся. — А отец… он ей сказал: «Спасибо, милая». Мам, он назвал её «милая». Он даже имени её нормально запомнить не мог столько лет, а тут — «милая».

Егор замолчал. Потом поднял на меня глаза — и в них было что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не обида. Горечь. Взрослая тяжёлая горечь двадцатиоднолетнего мальчика, который вдруг узнал про своего отца что-то, что нельзя развидеть.