Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 14 – Сусанна Ткаченко

Его жена Рита недавно родила четвертого ребенка. Ну и козлы!

На этом мое терпение лопается, как мыльный пузырь. Больше я не могу это слушать. Меня трясет от гнева и отвращения. Разворачиваюсь на дрожащих ногах, иду в дом за сумочкой, вызываю такси и ухожу, ни с кем не попрощавшись. Плевать! Выскальзываю за ворота и жду машину там, в темноте. Отчаянно боюсь, что муж заметит мое исчезновение и начнет искать, но мне везет — машина приезжает быстро. Я ныряю в нее, как в спасительную гавань, и мчусь к маме. Почему-то даже мысли не возникло поехать домой. Мне кажется, я теперь даже порог нашей квартиры никогда не переступлю. Мой муж развлекался с проститутками, а потом мыл свой стручок в нашей ванне! Меня передергивает от брезгливости, как будто на меня вылили ведро помоев. Едва нахожу в себе силы написать маме короткое сообщение, что еду к ней, а то она испугается — уже девять, может, она спать легла.

Мама, конечно, сразу начинает паниковать и засыпать меня тревожными вопросами. К счастью, улицы пустынны, и я добираюсь до нее быстро. Едва открываю своим ключом дверь в квартиру, в нос ударяет резкий стойкий запах корвалола, а мама встречает меня в стареньком халате, накинутом на ночную рубашку до пят. На ее лице застыла тревога.

— Боже, Лена, ты откуда в таком виде? — ахает она, оглядывая меня с головы до ног.

Почему-то кажется, что сейчас она начнёт отчитывать меня за лёгкий плащ и тонкие брюки. И это становится последней каплей. Ком обиды и отчаяния, копившийся весь вечер, прорывается наружу, и я начинаю рыдать, захлёбываясь слезами, уже с порога. Мама бросается ко мне и крепко-крепко обнимает, как в детстве.

— Ну-ну, девочка моя, все хорошо, все пройдет, — шепчет она, гладя меня по спине. — Пойдем скорее в кухню, я тебе сейчас накапаю валерьянки и налью чаю с ромашкой. Ты мне все расскажешь, и мы все решим, только не плачь, моя хорошая, ты дома, в безопасности.

Ее простые теплые слова действуют, как бальзам на израненную душу. Постепенно успокаиваюсь и первым делом иду в ванную умыться. Тщательно убираю остатки искусного макияжа, обнажая бледное заплаканное лицо, и долго смотрю на свои красные опухшие глаза в зеркале. «Сушеная вобла» — как есть. Нечего было притворяться кем-то другим, кем я не являюсь. Вытираю лицо полотенцем и иду в кухню к маме, стараясь взять себя в руки.

На столе уже дымится кружка ароматного чая, а рядом на блюдце сиротливо стоит рюмка с валерьянкой. Не морщась, залпом выпиваю ее и рассказываю маме обо всем, что случилось и что у меня на душе, изливаю накопившиеся боль и обиду. Даже про Конте не забываю рассказать все подробности — пусть и это будет на ее суд.

Мама не перебивает, слушает молча, но реагирует очень эмоционально: то хмурит брови, то поджимает губы, то вздыхает. И мне становится легче, когда я вижу, что есть на свете человек, которому я небезразлична, который любит меня несмотря ни на что.

— …Всё это так ужасно, мам. И я не знаю, что теперь делать, — говорю, закончив свою длинную исповедь.

Мама в очередной раз тяжело вздыхает и качает головой, словно пытаясь подобрать нужные слова.

— А что тут поделаешь, Лен? С этим мудаком нужно кончать, — неожиданно уверенно говорит.

В этот момент я как раз делаю глоток чая, но от неожиданности выплёскиваю его наружу. Брызги разлетаются по всей кухне. Я никогда в жизни не слышала от мамы таких ругательных слов, и от изумления у меня начинается настоящая истерика. Я смеюсь сквозь слёзы и не могу остановиться. Хватаюсь за живот и вытираю мокрые щёки. У меня даже скулы начинают болеть от напряжения. Не знаю, сколько это длится, но когда я наконец успокаиваюсь, то чувствую себя полностью опустошённой, словно из меня выкачали всю энергию.