Онлайн книга «Сломанные игрушки»
|
— Это не фальшивые улыбки, Ванесса. Это искусство дипломатии, такая же броня, как и мышцы, — Эванджелина мягко улыбнулась, но серые глаза оставались серьезными. — Мир не всегда состоит из врагов, которым надо ломать руку или разбивать нос. Часто враг может сидеть с тобой за одним столом, пить вино, и твоим единственным оружием будет идеальная осанка или умение вовремя промолчать, правильно улыбнуться, сказать то, что необходимо. — Плевать, — Ванесса снова отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает комок горечи, почти сдерживая слезы от бессилия. Машина замедлила ход, приближаясь к старинному зданию, где располагалась студия мадам Дюпре. — Вы с папой сговорились. Вам нужна послушная кукла, а не дочь. — Мы хотим, чтобы ты выжила, — спокойно произнесла Эванджелина, несильно сжав плечо дочери. — И победила. На всех фронтах, и не только силой. Автомобиль плавно остановился. Бруно молча вышел и открыл дверь: он не в первый раз видел ссоры юной мисс с хозяйкой. Ванесса, схватив сумку с учебниками, резко повернулась и посмотрела в глаза матери. Внутри кипели эмоции, которые она еще не умела контролировать, они рвались наружу, требуя немедленного выхода. — Я ненавижу тебя! — выкрикнула она, глядя в безмятежное лицо матери. Эванджелина не отпустила руку дочери, не дрогнула, не отвела взгляд. Она лишь склонила голову набок, а на губах расцвела мягкая, понимающая, наполненная бесконечной грустью улыбка, так что Ванесса на мгновение пожалела о сказанных словах и прикусила губу. — Ненависть, Вани, — произнесла Эванджелина негромко, голос был полон тепла и нежности, — это лишь извращенная форма любви. Самая сильная и самая жгучая эмоция. Она заставляет человека думать о тебе, посвящать тебе всего себя, даже если он этого не хочет. Ненависть — это огонь. Но не ее стоит бояться. Она сделала короткую паузу. — Бояться стоит равнодушия. Когда человеку все равно, жив ты или мертв. Тогда действительно страшно. Никогда не кричи о ненависти, Ванесса. Она привязывает тебя к обидчику цепью, которую сложно разорвать. Лучшее оружие — это спокойное, ледяное безразличие. Запомни это. Эванджелина отпустила руку дочери, Ванесса вылетела из машины и остановилась только у двери, ведущей в дом мадам. Бруно закрыл дверцу машины, отрезая ее от матери. Ванесса стояла, провожая машину взглядом. Ее все еще трясло от злости, слова матери проникли в сознание, пускали там корни, отравляя детскую обиду взрослой, сложной мыслью. «Равнодушие. Не ненависть». Особняк репетитора встретил ее, как обычно, запахом бумаги и застарелой пыли. Мадам Дюпре была похожа на усохшего филина в очках. Женщина, с вечно поджатыми губами и волосами, собранными в высокую строгую шишечку, уже ждала в гостиной, разложив на столе столовые приборы. Ванесса села, механически выполняя инструкции: спина прямая, локти не ставить, нож в правой, вилку в левой. Движения были заученными, автоматическими, но мысли витали далеко. «Ненависть — это извращенная форма любви… Равнодушие — вот что должно пугать…» Слова матери возвращались, прокручивались в голове снова и снова, как заезженная пластинка, и с каждым разом стыд все глубже вонзался в сердце. Мама не обиделась, она никогда не обижалась. Она просто… объяснила. Как будто ее невозможно было задеть, ранить, пробить эту броню спокойствия. И от этого становилось только хуже, во рту жгла горечь сказанных слов. |