Онлайн книга «После нас ничего не осталось»
|
— Что значит «каждый видит то, что хочет»? — мой голос звучит чужим, глухим. — Тебе показали ровно столько, сколько нужно было показать. Вырвали фрагменты, сместили акценты, дали тебе время самому достроить картину. Не нужно ничего подделывать, Илья. Достаточно направить взгляд человека туда, куда он сам боится смотреть. Холод медленно расходится по спине. — Документы об отцовстве? — голос садится. Дубровин складывает руки в замок и опускает на них взгляд. — С самого начала эта затея мне не нравилась, Илья. Это было грязно… я делал для отца много грязных дел, но трогать беременную жену сына — слишком жестоко. У меня не оставалось выбора. Как и у всех у нас, в общем-то. Мое сердце срывается с цепи в бешеном ритме, пульс отдает в голову, горло. Дыхание сбивается, и мне начинает катастрофически не хватать воздуха. — Он все продумал, — продолжает Дубровин. — Спецов было задействовано по минимуму. Все подчистили, твоих людей обработали, и они подтвердили тебе легенду об изменнице-жене. Внутри все скручивается в узел, боль прошивает тело. — То, что тебе показали, а потом подтвердили, — ложь. Твоему отцу нужно было, чтобы ты ее ненавидел. И ты ее возненавидел. Я закрываю глаза. И почти сразу вижу Тому. Не ту, что смотрела на меня сейчас, — холодно, с болью, спрятанной так глубоко, что до нее невозможно дотянуться. Я увидел другую Тому: смеющуюся на кухне, сонную по утрам, босую, в моей рубашке. Потом память с безжалостной точностью возвращает другой момент. Она бледная, растерянная, с дрожащими руками. Пытается что-то сказать, объяснить. А я смотрел на нее так, будто она была мне чужой. — Когда я приехал к Тамаре с документами на развод, ты передал мне ее вещи и драгоценности, — голос Дубровина пробивается сквозь шум в моей голове. — Ты сказал отдать ей все. Я помню это. Помнил коробочки на столе. Ее серьги, кольца, цепочки. Подарки, которые я выбирал сам. Вещи, к которым она прикасалась. Я тогда не хотел оставлять у себя ничего, что напоминало бы о ней. Думал, так будет легче. Думал, если отдать ей все, я смогу вычеркнуть ее из своей жизни. Какая же это была ошибка. — Твой отец запретил мне передавать это ей, — говорит Дубровин. — Сказал, что так будет убедительнее. Ему было важно, чтобы она думала, что она осталась ни с чем заслуженно. Вещи и драгоценности забрали. На те украшения, которые я ей дарил, можно было купить несколько квартир. Можно было жить без нужды. Можно было начать сначала. Но она осталась одна. Без денег. Без поддержки. Без меня. Без ребенка. — Ребенок, — выдавливаю я из себя. Слово застревает в горле и обжигает его изнутри. Я смотрю перед собой, но больше ничего не вижу. Остается только одна мысль, которая снова и снова разбивается о сознание, не давая мне вдохнуть. Мой ребенок. Мой сын. Это был мальчик… Я представляю маленькую ладонь, сжавшую мой палец. Представляю, как Тома держит ребенка на руках. Представляю нашу квартиру, разбросанные игрушки и то, как сын впервые говорит «папа». У меня могла быть жизнь. Не идеальная. Не простая. Но моя. У меня могла быть семья. — Мне жаль, — тихо говорит Дубровин. Меня словно ударяют в грудь. Я наклоняюсь, упираясь ладонями в край стола, и пытаюсь вдохнуть. Воздух не проходит. Горло сжато так сильно, что каждый вдох превращается в болезненный хрип. |