Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
И все чаще Тициано терялся в сомнениях – ему казалось, что он ничего не знал о Елене, что она просто водила его за нос и никогда не бросит Клаудио; в конце концов, она ведь ему этого и не обещала. Лючия расхаживала по цеху с торжествующим видом, с колечком на безымянном пальце, и ему казалось, что все вокруг говорят только о помолвках, свадьбах, детях. Даже Итало, никогда прежде себе подобного не позволявший, спросил, когда он наконец остепенится, когда подарит ему внука, – на что Тициано пробормотал: «Скоро». Он чувствовал себя одиноким. Он ощущал жестокость каждого праздника, каждого воскресенья, когда Елена была с семьей, а Лючии больше рядом не было. Тогда он возвращался в мастерскую озлобленный и в понедельник даже не здоровался с Еленой, но стоило ей догнать его, поцеловать – и он снова тешил себя иллюзией, что все наладится. С приходом зимы они придумали выбираться за пределы Венеции – взяли Isotta Fraschini Джусто, годами стоявшую в муниципальном гараже на пьяццале Рома. За рулем была она; скорость ее завораживала – газ в пол, она гнала за сотню и представляла, как разбивается. Эта мысль вызывала у нее странное опьянение. Они ездили в Падую на аперитив или в Стра – выкурить сигарету перед Виллой Пизани. А месяцы шли, складываясь в годы. И это ощущение, что все может в любой момент закончиться, делало счастливые мгновения еще прекраснее – они были похожи на первые переживания: кинотеатр «Санта-Маргерита», «Крестный отец»; она обнимает его, промокшая насквозь после грозы; день в Библиотеке Кверини – они листают журналы о домах, мечтая обставить один из них; театр Гольдони, спектакль Стрелера; фотография – она с волнистыми после купания волосами, с сигаретой и пивом, смотрит в камеру, обнаженная. Вечер на Риальто – они выискивают более или менее похожих двойников актеров и певцов. — Вон тот – Мастроянни. — Но он блондин. — Значит, это Мастроянни-блондин. Однако и тяжелые минуты стали опаснее, и, когда в нем закипала злость, Тициано бросал работу, объявлял сервенте перерыв и мчался к ней. — Ты любишь Клаудио? — О, наконец-то новый вопрос. Он хлопал дверью, она шла за ним в сад и хотела бы только обнять его, успокоить, но при работниках не могла – и тогда чувствовала себя виноватой перед всеми: перед ним, перед Улиссе, перед Клаудио. «Можешь зайти ко мне в кабинет, Дзен?» Он не отвечал, и она уходила, но потом он ее догонял, и дело заканчивалось все более комичными сценами: он хлопал дверьми, швырял ножницы, писал прощальные письма – и тут же их рвал. Мастерская продолжала процветать, да, но расплачивалась за их настроения, за перебранки, ставшие их способом общения. Лючия ревновала; казалось бы, ей не должно быть никакого дела – но она продолжала ревновать. От печей доносился хор: «Будем надеяться, что у них скоро все наладится». Они утратили легкость, они всё испортили. Тициано решил, что с него довольно. Поговорил с Ирмой – та сказала, что так дальше нельзя, – и он вдруг осознал, что любовь превратилась в злость. Подумал, что ошибся, что недооценил существование Улиссе; наверное, он и правда мечтал о жизни с Еленой, но не сложилось. Наступает день, когда всему приходит конец. Без сцен и мелодрам. У него вся жизнь впереди. — Что с тобой? – спрашивала Елена, измученная его молчанием; он никогда не умел выдерживать его дольше нескольких дней, а теперь оно тянулось уже неделями. |