Книга Философия новой музыки, страница 71 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Философия новой музыки»

📃 Cтраница 71

То, что Стравинский создавал музыку о музыке, разоблачало провинциализм «доброго немецкого музыканта»: за ремесленную последовательность тот расплачивается немузыкальной отсталостью. Если у Стравинского нет музыкальных событий, объявляемых «естественными», то это значит, что он с настойчивостью представляет традиционный тип эрудита (des Literaten) в музыке и тем самым отстаивает свои права эрудита против притязаний поэтов в позднеиндустриальном товарном мире в такой же степени, как отстаивал бы свои права в лесу вдохновенный творец. Шизоидная отгороженность от природы, одно из главных свойств творчества Стравинского, превращается в частичное исправление поведения искусства, в результате чего отчуждение сглаживается, и композитор не дает ему отпор. В западной музыке предыстория эрудитства состоит в идеале соблюдения меры. Окончательное – это хорошо сделанное. Лишь то, что предъявляет метафизическое притязание на бесконечность, тем самым пытается преодолеть свою ограниченность как чего-то сделанного и утвердить себя как абсолютное. Дебюсси и Равель были похожи на эрудитов не только потому, что сочиняли хорошие стихотворения: в особенности эстетика Равеля, эстетика обтачиваемой на токарном станке игрушки, эстетика gageure[113] эстетика tours de force[114] подчинилась приговору Бодлера периода «Искусственного рая», когда он перестал писать «лирику о природе». Никакие музыкальные сочинения, причастные технологическому Просвещению, более не в состоянии уклониться от этого вердикта. У Вагнера Произведенное, обладающее технической суверенностью, уже во всех смыслах имеет перевес над вдохновением, над плаванием по волнам неосвоенного материала. Однако же немецкая идеология повелевает маскировать как раз этот момент: именно владычество художника над природой должно само выступать в качестве природы. Дурной иррационализм Вагнера и его рационализм в осознанном распоряжении средствами представляют собой две стороны одной и той же медали. Не выходит за рамки этого и школа Шёнберга, слепая в отношении исторических изменений в эстетическом процессе производства, совершенно упраздняющих категорию одаренного певца. В двенадцатитоновой технике с тотальной рационализацией материала рука об руку идет детская вера в гения, находящая в конце концов кульминацию в шутовских распрях из-за приоритета, в собственнических притязаниях на оригинальность. Подобное ослепление, вероятно служащее условием серьезного и чистого формирования предмета музыки, основано не только на самом по себе равнодушном настрое композиторов. Оно делает их беспомощными в отношении всевозможных вопросов, касающихся духовной функции их музыки. Стремящаяся к крайней автаркии музыка Новой венской школы неповинна в удвоении литературных сюжетов по музыкально-драматической схеме, вместо того чтобы дистанцироваться от них или же трактовать их как антитезу. В сочинениях же Стравинского этот воздух рассеялся. В то время как искусственный момент музыки, ее «делание» осознаёт само себя и признается в этом, ложь утрачивает свое острие, и чистые звуки души уже не считаются чем-то первичным и безусловным. От этого выигрывает истина: изгнание субъекта приносит свои плоды.

Вместо французского выражения bien fait[115] выступает искусственное mal fait[116]: музыка о музыке дает понять, что она представляет собой не сбывшийся в себе микрокосм, а рефлексию сломленного и опустошенного. Ее рассчитанные ошибки сродни открытым, опровергающим всякую замкнутость образа картины контурам «легитимной» живописи таких современников Стравинского, как Пикассо. Создавать пародию, основную форму музыки о музыке, означает чему-то подражать и через подражание издеваться. И вот именно такая позиция, как позиция интеллектуального музыканта, подозрительная прежде всего для обывателей, с удобствами приспосабливается к регрессии. Подобно тому как ребенок разбирает игрушку, а затем снова собирает, хотя и неправильно, ведет себя инфантилистическая музыка по отношению к образцам. Нечто не вполне одомашненное, неукротимо миметическое, сама природа «торчит» из неприроды: так дикари могут изображать в своих танцах миссионера прежде, чем пожрать его. Но импульс к этому коренится в цивилизаторском давлении, отвергающем любящее подражание и терпящее его только в уродующем виде. Достойно критики это, а не мнимый александринизм. Злобный взгляд на образец приговаривает музыку о музыке к несвободе. Эта музыка чахнет из-за своей связанности гетерономным. Дело выглядит так, будто она больше не может требовать от себя композиторского содержания, кроме лежащего в основе убожества той музыки, благодаря негативному образу которой она добывает себе счастье. Опасность музыкального эрудита со всеми его реакционными привычками, с упрямством мюзик-холла, направленным против Парцифаля, с нарочитостью механического пианино, препятствующей упоению скрипачей, с искусственностью романтической Америки из грез, противостоящей детскому пугалу немецкой романтики, – это не столько осознанность, подавленность и дифференцированность, сколько упрощенчество. Как только музыка о музыке начинает утаивать кавычки, оно становится очевидным.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь