Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
А дел хватало! Можно было весь новый альбом зарисовать, можно дочитать «Наследника из Калькутты», а можно сквозь кусты следить за соседскими дачниками. Не то чтобы они были такими уж загадочными или необычными – нет. Они от нас и не отличались ничем. Но у них был старший внук Лёня, старше меня на целых два года, да еще на гитаре играл! Это поинтереснее и картинной галереи, и Штильмарка с подлым ворюгой Василевским[4]! К тому же и Лёне на даче с бабушкой и младенцем-братцем скука смертная, поэтому и он через забор в твою сторону косится, а это уже Шекспир! Так что, прежде чем устроиться на старом одеяле, ты кое-как, поливая чуть теплой водой из ковшика, моешь голову и распускаешь косу, надеваешь самый свой козырный сарафан и только потом укладываешься на наблюдательный пост. И, как твоя нынешняя собака в охотничьей стойке, выслеживающая белку или соседского кота, аж дрожишь и не чувствуешь животом сквозь тощее одеяло ни шишек, ни желудей, ни камушков, а, прикрывшись альбомом или книжкой, только вслушиваешься и вглядываешься в движение на соседской территории. И Лёня, который только что ругался с бабкой, не желая тащиться на станцию за картошкой и кабачками, замолкает, видя тебя через раскрытое окно террасы, хватает гитару и, не глядя в сторону вашего участка, пристраивается на лавочке и ломающимся голосом подростка, беззастенчиво фальшивя и путая слова, заводит «Ланку» или «Не гляди назад, не гляди…». И тебе там, на одеяле, двенадцатилетней краснощекой домашней толстухе, кажется, что расставания, измены и безответные любови, о которых он поет, – твои, что этот четырнадцатилетний пацан с облупленными коленками понимает про тебя то, что не могут понять ни родители, ни подруги. Но только как дать ему об этом знать? Только бы не было дождя! Только бы можно было на пару часов ускользнуть от бабушки, которая на самом деле смотрит на вас из-за шторы и усмехается, и вытирает слезы оттого, что твое взросление – знак приближения ее ухода. Но ты этого не видишь, ты вообще ничего не видишь – ни одеяла этого драного, ни покосившейся старой дачи, ни дешевого сарафана и аптечной резинки на косе – только Лёню в пионерских шортах и его покоцанную семирублевую гитару с двумя переводными картинками на корпусе, и тебе кажется, что он красивее и поет лучше, чем Рафаэль[5] или Хампердинк[6], в которых все были влюблены этой зимой. И план срабатывает! И Лёня заговаривает с тобой через штакетник! И ты, обдирая кустами голые ноги, не боясь папиного возмездия, выламывая четыре плашки забора, слоненком переползаешь с миской клубники и пылающими щеками на вражескую территорию. И вы лопаете эту клубнику, роняя кровавые пятна сока на парадную одёжу, и орете дурными голосами репертуар пионерлагерей и пересыльных тюрем, и чувствуете такое родство душ и взаимопонимание, которых глупым бесчувственным родителям и не снилось! И вместе идете для одной бабушки на рынок, а для другой – качать воду, а вечером – за калитку, подальше от родственных глаз, поговорить по душам. И так каждый день целый месяц! И ты счастлива, и тебе кажется, что так будет до конца лета и вообще всегда, потому что это же Настоящее, Большое, Взрослое, чего не было ни у кого – только у вас… А потом он зовет тебя в неурочное время к забору и сообщает, что завтра уезжает с папой к другой бабушке в Челябинск, потому что, оказывается, он там и живет, а в Москве – мама, маленький брат, новый мамин муж и бабушка, которая взяла его с собой на дачу. Вам просто не хватило времени об этом поговорить. И он хлюпает носом и грызет ногти, а у тебя падает сердце, но тебе кажется, что ты держишь фасон, поэтому чужим хриплым голосом говоришь: «Ааааа, ну ладно, ну пока тогда…» И быстро убегаешь, чтобы не начать реветь белугой прямо при нем. И забываешь занести домой это чертово одеяло. |