Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Когда речь шла о ценностях, в числе свидетелей, а часто и ответчиков оказывались Платон и Аристотель, чье презрение к ремесленникам и ручному труду, приравненному к несвободным и даже рабским занятиям, прорыло в «античной ментальности» непреодолимую пропасть между теорией и практикой и почти остановило технический прогресс. Позитивное отношение к труду появилось лишь с победой христианства, заложившего основы технического прогресса в средние века. Этот тезис особенно полюбили медиевисты, а Линн Уайт придал ему широкое хождение[1011]. В 1930‑е гг. философ Пьер-Максим Шюль, размышляя о том, почему в условиях, благоприятных для развития техники, древний мир не сумел использовать имевшийся у него потенциал, выдвинул тезис о «ментальной блокировке»[1012]. Двумя ее классическими примерами стали эолипил Герона[1013] – в нем видели прообраз парового двигателя и даже сам этот двигатель – и водяная мельница: Герону оставалось сделать лишь один шаг к экономическому применению своего изобретения, но он его не сделал, изобретенная же в античности мельница получила распространение только в средневековье. Во французской литературе по истории мысли и даже по истории техники идею о блокировке технического прогресса повторяли так часто[1014], что она стала аксиомой и лишь в конце XX в. попала под огонь критики, вскрывшей ее несостоятельность[1015]. В англоязычном мире эта теория получила мощную поддержку со стороны такого авторитета, как Мозес Финли, чья знаменитая статья минимизировала технический прогресс и экономический рост на всем протяжении античной истории. В завоевавшей широкую известность книге «Античная экономика» (1973) Финли уделил эллинизму, периоду расцвета технической мысли, один абзац, отрицающий само понятие эллинистической экономики[1016]. В последние десятилетия историкам античной экономики пришлось немало потрудиться, один за другим опровергая взгляды Финли[1017], затруднявшие трезвый анализ экономического прогресса в древности и той роли, которую в нем сыграла техника. Некоторые ученые объясняли слабость технического прогресса в античности особым отношением древних к природе. Так, «древний грек», любимый персонаж историка науки Самбурского, представлял космос живым организмом, проекцией человека, и потому не мог над ним экспериментировать; кроме того, он не стремился усовершенствовать известные ему технические достижения. Греческая наука, по мнению В. Вердениуса, упустила массу возможностей усовершенствовать орудия труда, и решающую роль в этом сыграло не рабство, а созерцательное отношение к природе[1018]. Теория о том, как различные факторы блокировали прогресс античной техники, развивалась на фоне более ранней, родственной ей теории об ограниченности античной науки (выше, 1.8). Обе они следовали одной и той же логике: отчего греки, способные добиться гораздо большего, не смогли этого сделать? Различие между ними состояло в том, что античную технику сравнивали, с одной стороны, с техникой эпохи индустриализации, повышавшей производительность труда, а с другой – с греческой же наукой, достигшей гораздо больших высот. Если известный грецист Вольфганг Шадевальдт недоумевал, почему греки, добившись стольких успехов в науке, «остановились перед многими открытиями, лежащими на их пути, как если бы они уперлись в какую-то невидимую стеклянную стену»[1019], то для тех, кто видел такую же стену на пути античной техники, достижения греков в теории нередко представлялись недосягаемым образцом. |