Книга Марсель Пруст. Смесь, страница 53 – Ролан Барт

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»

📃 Cтраница 53

Сон, разумеется, бывает хороший и плохой. Хороший сон – тот, что открывается, разрешается, освящается маминым вечерним поцелуем; это правильный сон, сообразный природе (ночью спать, днем действовать). Плохой сон – это сон вдали от мамы: сын спит днем, пока мама бодрствует; они видятся лишь на коротком пересечении правильного и неправильного сна; один просыпается, другой ложится спать; на оправдание и искупление этого плохого сна под воздействием веронала понадобится не меньше чем целый роман, потому что «Поиски» каждую ночь пишутся мучительной ценой этой инверсии.

Что такое хороший (детский) сон? Это «полусон» («Я попытался окутать мою первую главу ощущениями от того состояния, когда еще не совсем просыпаешься»[59]). Пруст говорит о моменте, когда погружаешься в «глубины нашего бессознательного», но в этом сне нет ничего фрейдистского, никакого ониризма (в книге Пруста мало настоящего сна); скорее он образован глубинами сознательного, представленными в виде беспорядка. Его хорошо определяет такой парадокс: это сон, который можно записать, потому что он представляет собой сознание сна; весь эпизод (и полагаю, следовательно всё произведение, из него вытекающее) замирает в каком-то грамматическом безобразии, ведь буквально сказать «я сплю» в самом-то деле так же невозможно, как сказать: «я умер»; письмо – именно то занятие, которое разрабатывает язык, разрабатывает невозможности языка в пользу дискурса.

Что делает этот сон (или полусон)? Он вводит нас в «обманчивое сознание» или, вернее, чтобы избежать стереотипов, в «ошибочное сознание»: это сознание беспорядочное, мерцающее, прерывистое: происходит атака на логическую броню языка; больше нет хронологии (если мы не поленимся как следует разделить две части этого слова): «Спящий человек [то есть спящий прустовским сном, на самом деле наполовину просыпаясь] окружает себя чередой часов, строем годов и миров <…> их ряды могут смешаться, нарушиться [курсив мой]». Сон выстраивает иную логику, логику шатания, разрушения перегородок, и эту новую логику Пруст обнаруживает в эпизоде с мадленкой или, вернее, с сухариком, изображенным в «Против Сент-Бёва» (то есть до «Поисков»): «Я замер <…> как вдруг поколебленные стены моей памяти поддались». Естественно, такая логическая революция может вызвать лишь глупейшую реакцию: получив рукопись «В сторону Сванна», Эмбло, внутренний рецензент издательства «Оллендорф», объявил: «Я, может быть, глуп, как пробка, но не понимаю, какой интерес читать тридцать страниц [это как раз наша мандала] о том, как некий господин ворочается в постели, прежде чем уснуть». Интерес, однако, огромен и состоит в том, что открываются затворы Времени; хронология расшатывается, фрагменты интеллектуального или повествовательного порядка выстраиваются в последовательность, подчиненную древнему закону Повествования или Рассуждения, и эта последовательность с легкостью породит третью форму, ни Эссе, ни Роман. Структура этого произведения окажется, собственно говоря, рапсодической, то есть, согласно этимологии, сшитой из кусков; кстати, это метафора Пруста: книга создается, как платье; рапсодический текст предполагает самобытное искусство, подобное искусству портнихи: лоскуты, куски пересекаются один с другим, размещаются, распределяются: платье, так же как «Поиски», – не лоскутное одеяло.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь