Онлайн книга «Барбара»
|
Впрочем, молодежь не могла угомониться и вскоре разбежалась по другим рождественским визитам. Старшие, напротив, углубились в различные воспоминания и надолго задержались вокруг лёгманова серебряного кубка. Он часто подливал им и в конце концов пригласил фермера Хальвдана и фермера Юстинуса остаться на рождественское евангелие. К тому времени у обоих глаза вращались уже с трудом, а разум преисполнился глубоких христианнейших мыслей. Они не отказались послушать слово Божье. Гости и домочадцы медленно собрались в большой гостиной, где благоговейно заняли места вдоль стен. — Ты, Андреас, у нас стал человеком ученым, – сказал лёгман. – Наверно, я тебя сегодня попрошу почитать для нас евангелие. Доставь нам такую радость! Андреас растерялся: это перечеркивало все его планы. Сперва ему захотелось возразить, что вообще-то он собирался к обедне в Мидвове, но тотчас смекнул, что лёгман таким образом оказывает ему почет. Садясь за стол со свечами и толстым сборником проповедей Йеспера Брокмана, он ощущал себя святотатцем. У изразцовой печки сидела Армгард, ее ледяные глаза были полуприкрыты, ее бледное осунувшееся лицо с крючковатым носом было неподвижно, как маска. Последние слуги и работники вошли и беззвучно сели у дверей. — Коль скоро нынче такой большой праздник, давайте-ка, может, споем псалом, – предложил Самуэль Миккельсен и принялся листать псалмовник. Они тихонько начали: Благословен сей день для нас. Засим же воспоем: Христос родился, пробил час, Мы радость обретем… Запевалой был сам лёгман. Мелодичностью его голос не отличался, но в нем был тон, который тронул Андреаса и заставил вспомнить фагот, рожок или иной наивный пастушеский инструмент. На миг он преисполнился благоговения, но, когда псалом закончился, вновь вернулся в холодную действительность. Перед ним лежала раскрытая книга. Проповеди Брокмана славились своей длиной. — «В те дни вышло от кесаря Августа повеление…»[65] Он начал читать в легкой бойкой манере, которую в свое время усвоил, но тотчас сам услышал, что тон неверный. Это был не тот до боли беспомощный и незамысловатый датский язык, который он только что слышал в пении Самуэля Миккельсена, – это был язык профанный, суетный, мирской[66]. Закончив читать евангелие, он сделал паузу. Все его слушатели сидели неподвижно, большинство прятало лица в ладонях. Фермер Хальвдан сидел со своими остекленевшими слезящимися глазами, теребя белую бороду. — Пойду-ка я в спальню, – пробормотал себе под нос лёгман. – Я и оттуда все услышу… В этот миг взгляд чтеца случайно упал на Самсона, окопавшегося за печкой между ним и Армгард. Ему показалось, что по лицу того пробежала мимолетная улыбка. Андреас чувствовал себя смешным и совершенно уничтоженным на этом почетном месте, куда его посадили против его воли. — «Придите, дети Божии, – начал он, – и оплачьте то нерадение, с которым мир принимает Иисуса Христа, спасителя мира и царя царей. Смотрите: вот свершается то, о чем столь ясно глаголет Исайя: вол знает хозяина своего, а осел ясли свои, а Израиль не знает, и народ мой этого не понял…» Нет, это должен был читать лёгман! Андреас так и не нащупал нужный тон, он заливался краской из-за того, что ему навязали роль пастора, и желал лишь одного – чтоб это поскорее закончилось. Сейчас он был бы уже на полпути к Мидвову. Он читал через пень-колоду, он перестал понимать слова и думал только о том, как бы сократить эту муку. Его окружали слушатели, зарывшиеся лицами глубоко в ладони. |