Онлайн книга «Барбара»
|
И многие другие имели постоянные места: и мадам Дрейер, и Сьюр Арентсен, и старая йомфру[26] Клейн. Они были люди солидные и вносили за свои места плату. Это было предметом их гордости, указанием на благородство, возвышавшим их над толпой, и это едва уловимо отражалось на их лицах, когда они рассаживались. Но всех пришедших в церковь объединяло одно: в студеном воздухе их дыхание стояло, подобно серым облачкам. Г-н Поуль сидел и вспоминал все свои визиты в церковь Богоматери в Копенгагене, всю галантную сутолоку карет, портшезов и лакеев у ворот, хлопающих дверцами экипажей, нарядную толпу «чистой публики» и простых горожан, благодушно и чинно скользивших между колоннами через три нефа одинаковой вышины, пока орган торжественно играл прелюдию, рокоча под сводами храма. Ах, а здесь, в Хавне, лишь жалкий сгорбленный дьячок хрипло выводил входную молитву. И в это время под стропилами было тихо: ни привычного кашля, ни сморкания. Но как раз тут вошла Барбара, торопливо и тихо, и подсела на соренскриверское место к своей матери – подобно последнему живому отблеску мира и мирской жизни, перед тем как грянул тяжко-серьезный псалом. Соренскривер Йохан Хендрик Хейде в тот день пришел в церковь одновременно с фогтом и его дочерью. Он поздоровался с ними, перекинулся парой замечаний, поулыбался, – но, когда они вошли в придел, он не проследовал вместе с ними к своему сиденью, а вместо того поплелся на галерею. Почему он так сделал? Сам по себе он ничего не имел против них, но в тот момент что-то их разделяло. Они говорили по-датски. Что ж, это их язык. Йохан Хендрик не питал отвращения ни к чему датскому, он сам часто жил в Дании, его род имел датские корни. Ему бы показалось нелепым, если бы люди вроде фактора или фогта вдруг заговорили по-фарерски. И все же – здесь, на родной почве, среди фарерского простонародья, этот легко бегущий язык был нарушением тона. Это слегка раздражало его, как игра на инструменте над ухом. Сам он был настроен в той же тональности, что и народ. Оттого ему претило садиться в первом ряду; он предпочитал оставаться на заднем плане, на галерее. Здесь он мог спокойно сидеть и размышлять об удобрениях, новых методах рыболовства и других полезных вещах на благо страны. Через некоторое время после того, как соренскривер занял место, ступеньки тяжко заскрипели и на галерею поднялся его кузен, Самуэль Миккельсен, лёгман Островов. Несмотря на свою дородность и неповоротливость, он тоже предпочитал сидеть на галерее. Не из-за изощренной неприязни к другим, а из чистой скромности. Он двигался осторожно, ни одна его шутка не была лишена изящества, а если ему случалось во время богослужения пропустить рюмочку, то он делал это с большой деликатностью – не тайком, как шалопай или мальчишка, но с непоколебимым достоинством. В присутствии этого здоровяка Йохан Хендрик чувствовал прилив сил, однако фогт Харме считал, возможно небезосновательно, что фарерцы – чиновники Его Величества просто не понимают своего положения в обществе, раз уж прячутся среди шептунов и ворчунов на шести бесплатных скамьях галереи. Комендант, лейтенант Отто Йорринг, вел себя иначе. Он не скромничал, а вступал в церковь в красном камзоле, при шпаге, лихо закрученных усах, в парике с косичкой и всем, что полагается военному. Но он явно ошибся и забрел на сиденья для бедняков. Мормыш был одновременно польщен и обеспокоен, он бросал исподтишка испуганные взгляды на такое ошеломительное соседство с его роскошью красок и интенсивными испарениями. |