Онлайн книга «Барбара»
|
— Вот видите, – заметил Йохан Хендрик, – от обезьяны в собственном сердце нам не убежать, неважно, христиане мы или атеисты. Вы читали Паскаля? Ах, нет. Вот и мой брат Венсель тоже не читал, и это оплошность. Но он читал Кинго, а тот говорит: «Прощай, о земля!» То есть он говорит: черт с ним, но оставим его в покое, он лишь обезьяна, как и все мы. Просто не знаю, как Господь сможет нас различить. Мой собственный разум привел меня лишь к осознанию моего собственного безрассудства, но так и не довел до исправления моего несуразного сердца. От него проку было столько же, сколько от благодати. И все же я не могу найти другого способа почитать Бога, кроме как посредством фонаря, данного мне, искать дурака в себе самом и пытаться принести пользу в том мире, в который меня поместили. В моих условиях мало что можно выучить и еще меньше совершить. Но вы, мой драгоценный друг, да знайте, что встретившие истинную благодать – это те, кого судьба берет и играет на них, как на инструменте. Если эти люди желают извлечь из этого какой-никакой урок. — Монсеньор Хейде, по-моему, вы еретик, – сказал г-н Поуль. – И все же я признаюсь, что кое-чему от вас научился. Соренскривер не ответил. Он стоял у небольшого столика и был занят сборкой флейты. Закончив, он поднес инструмент ко рту и исполнил небольшую каденцию. — Видите, – сказал он. – Это одно из моих безрассудств. Я не могу бросить играть, хотя в этом нет ничего ни разумного, ни морального. Он снова выдул длинную дрожащую трель и затем замер в задумчивости с флейтой в руках: — Даже Хольберг, этот старый брюзга, питал страсть к музыке. Поверить невозможно. Вы его когда-нибудь видели? — Нет, когда я начал учиться в университете, он уже умер. — Ах, да… А вот я слышал, как он играет… однажды вечером, когда проходил мимо его усадьбы в Копенгагене. Йохан Хендрик исполнил короткие музыкальные пьесы, в промежутках разговаривая. Он рассказал о своем племяннике Андреасе Хейде, который замечательно играет на скрипке. Его отец умер. А сам он сейчас изучает экономику в Копенгагене. — Экономику? – удивился г-н Поуль. — Да, – кивнул соренскривер, – это с моей подачи. Так он, может, принесет пользу родному краю. Хотя г-ну Венселю, конечно, хотелось, чтоб он изучал теологию. Он считал, что то, другое, – предмет чересчур мирской. — Могу себе представить, – ответил г-н Поуль. — А еще он привел тот аргумент, что, во всяком случае, теология прокормит. – Йохан Хендрик поморщился. – Ах, этот мир! – прибавил он, пожимая плечами. — Насколько я понял, вы не большой любитель пасторов, – улыбнулся г-н Поуль. — Не такой уж большой, как мадам Аггерсё! Вдруг соренскривер опустил свой инструмент и отвесил глубокий, очень любезный поклон по направлению к раскрытому окну. — Доброе утро, Йохан Хендрик! – раздался с улицы голос Барбары. – Я пришла сюда, привлеченная твоей игрой! — Гм, – ответил соренскирвер. – Рассказывай сказки! Уж я-то знаю, зачем ты пришла. Но это ведь только хорошо, что ты скучаешь по своему супругу. Г-н Поуль тем временем поднялся. Увидев пастора, его супруга заморгала и засмеялась, но неубедительно. — Кстати, – сказала она, покраснев, – я действительно пришла из-за музыки. Я и не знала, что г-н Поуль здесь! — Да, но входи же, – ответил соренскривер. – Тогда я поиграю для вас обоих. А играть здесь следовало бы на oboe d’amour![59] |