Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Привет, старый друг. — Привет, Бенджи. Как она, жизнь? — Не жалуюсь, не жалуюсь. Слушай, учитывая все обстоятельства – ты сейчас в Чикаго? Я правильно понял? У тебя там что-то готовится? — Ага. В понедельник премьера. — Да, на Фейсбуке видел. Я тебя читаю. — Это приятно слышать. — Да ладно, это же потрясающе! Его энтузиазм меня тронул, но я не очень понимал, как на него реагировать. — Бенджи, а что там с моим отцом? — Ага, – ответил он, не до конца оставив свой лучезарный тон. – Ты знаешь, тут есть новое казино – ну, чуть дальше, чем средняя школа была… — Знаю. — Ну, Джесс там работает дилером, и последние месяцы у нас с ней смены совпадали. Я ее забирал после работы. Не знаю, в курсе ли ты, но твой отец проводит там много времени… — Некоторое понятие имею. — В общем, он хорошо перебрал сегодня, устроил шум, появилась охрана, и его типа вывели оттуда довольно злого. Я пошел за ним на парковку и увидел, что он садится в свою машину. Понимаешь, он едва не падал, вряд ли даже видел отчетливо, и собрался за руль? Я его остановил, пока он не выехал на дорогу, получилась некоторая возня, но я на него надел наручники и привез сюда. — Погоди, так ты его арестовал? — Я был не на службе, так что просто привез его сюда, а записывать не стал. Сейчас он спит. — В камере? — Ага. Я просто вот не знаю – думал, можно бы сообщение послать. Его не первый раз замечают в казино в таком виде. Джесс говорит, последнее время стало хуже. Он хороший человек. Я никогда не забуду, как он лечил моего старика, когда тот болел. Ну, я и решил, что слегка опомниться ему не повредит. Я знаю, что ты в Чикаго, понимаю, что это лишний геморрой, но если бы ты его смог приехать и забрать его сам, ну, в общем, было бы намного проще… — Не вопрос, прямо сейчас еду. Нормально, если буду в половине двенадцатого? — Более чем. Я поеду домой детишек укладывать, скину тебе мой сотовый. Свистни, когда подъезжать будешь, я приеду. — Спасибо, Бенджи. Очень предупредительно с твоей стороны. — Ну, я ж тебе сказал, твой отец – хороший человек. * * * Дорога домой была прямым путем по федеральному шоссе, девяносто четыре мили, движение свободное, как сообщил мой айфон – на котором я провисел почти всю дорогу в совещании с креативщиками производственной команды. У нас было три дня до первого представления, а ведущий актер все еще не знал своих реплик. Вечерний прогон оказался почти катастрофой, и режиссер была убеждена, что вопрос тут психологический. Она считала, что упомянутый актер еще не преодолел своих изначальных мрачных предчувствий насчет этой роли. Перед тем, как он ее на себя взял, он высказал беспокойство, что персонаж – более чем отчасти вдохновленный Риазом – выписан слишком неоднозначно в том, что касается центральных моральных вопросов. Он не знает, жаловался актер, играть ему героя или негодяя. «А если ни того и ни другого?» – спросил я его на встрече за ужином в Нью-Йорке, которую организовали нам наши агенты. «А если и того, и другого?» – возразил он застенчиво, откусывая гренку, Мне уже приходилось это делать – обхаживать звезд за едой или выпивкой, обмениваться комплиментами, обнюхивая друг у друга тщеславие. Приходилось, и никогда как следует не получалось. Ну ведь вреда не будет, если в этот раз подыграть? – думал я. Я уступил этому возражению – путем ненужной лести его уму, – но об этом потом пожалел. Он мои ободрения воспринял как разрешение на создание своей версии персонажа – полностью легковесного и одномерного, абсолютно безразличного к диапазону более темных тонов, который был сущностью драматургической сложности всей пьесы. Его слащавый подход не работал в репетиционном зале и еще меньше работал, когда мы перешли в декорации. Режиссер хотела, чтобы я прогнулся и дал ему на откуп некоторый сценический вопрос; эпизод, который мне сразу не понравился, когда он ввел его на ранних стадиях репетиции: в первой сцене пьесы он без нужды давал деньги работающему на него персонажу. Жест этот был неуместен, драматургически неоправдан, но актер очень много сделал, чтобы встроить его в свои действия на сцене. Когда я попросил его объяснить, зачем он это делает, он прочел нам поучение о важности какого-нибудь момента «кошкоспасания» – так он называл любой ранний момент сюжета, когда герой делает что-то, что нравится публике (как вот Сигурни Уивер, объяснял он, спасает кошку Джонси в первом своем появлении в «Чужом»). «В вашей пьесе нет кошкоспасания, я вам услугу оказываю». Я в ответ расхохотался в голос. Дальше было только хуже. Каждый раз, когда я видел, как он устраивает свою кошкоспасательную чушь, я просил его прекратить. Он не прекращал. Потом он сказал режиссеру, что не хочет больше ничего слышать от автора. Накануне он в декорациях сделал это снова, и я вылетел, хлопнув дверью. Ситуация сложилась патовая, и режиссер считала, что это из-за наших натянутых отношений он не может запомнить свои реплики. По телефону она мне советовала уступить: «Да отдайте вы ему эту сцену, пьесе она не вредит. Если увидит, что вы уступили, у него будет чувство, что он что-то выиграл, и это его подстегнет. Вот не удивлюсь, если на следующий день реплики у него от зубов отскакивать будут». |